И он вышел с огромной, но тощей папкой, а Инфанте даже не подал руки, чтобы помочь вылезти. Потом таксист уехал.
— Почему вы так разговариваете со мной? — Она забежала вперед и не дала Филиппу идти, но вид у нее был жалкий.
— Не-ет… соль в том, что вы уже тогда его поняли! Вы не могли не почувствовать… Но уж очень не хотелось в это вдаваться!
— Нет!!!
— Да, сеньорита, да!
— Я ничего не знаю! Я не убивала никого! — крикнула она, и от нее шарахнулась пожилая женщина на тротуаре.
Отсюда Филипп искал взглядом окна мастерской Рикардо в старом доме напротив. А девочка не отходила ни на шаг, непроизвольно гримасничая ртом, чтобы не разреветься.
— Пойдемте… я хорошо с ним поговорю! В смысле — ничего ему не сделаю… Если так оно и есть… тогда, значит, просто в голове у него помутилось от горя, да? Но хотя бы подписал, что скорпион — это не я… я-то при чем?
— Вы — в стороне, да, — тихо сказал он. — Вы только хотите запечатлеть себя в искусстве… в различных искусствах.
— А это нельзя?!
— Вы только кушаете сладости и запиваете их «Слезой Спасителя»… Пожалуйста, возвращайтесь к капралу или домой. К Рикардо я пойду один.
— Нет! Нет! Послушайте… Ну откуда мне знать, что у нас могут мальчишку, сопляка, приговорить к… Я, может быть, вообще против этого! Я — за отмену смертной казни! Вот завтра же соберу газетчиков и заявлю официально! Ну подумайте сами, сеньор Филипп, кто-то хватает кого-то, сажает, убивает — потом виновата я! Мне утром Клара, повариха, кинулась в ноги: у нее забрали племянника! Не здесь, в провинции… Как же я заступлюсь-то за всех?! Почему у всех какие-то преступные родственники?!
Он замотал головой, провел рукой по лицу, крепко вдавливая пальцы в кожу, так что остался след:
— Вероятно, в вашем лицее это объясняется как-то. В тех курсах, которые нелюбопытны вам… Ну идти так идти. Хотя и страшно.
24
24
Дверь была нараспашку. На лестнице молча курили четверо: трое бородачей и женщина в черном. Этим курением они были заняты как делом. Они чуть кивнули, когда Филипп произнес «здравствуйте», и посторонились, чтобы он и хипповая девочка могли войти.
Здесь она скоро потеряла его из виду. Квартира была большая, мастерская, с которой ее соединял коридор, — и того просторнее, людей тут и там собралось пугающе много. Почти никто не разговаривал… это подавляло больше всего, а если и говорили, то вполголоса и отрывистыми репликами. Она себя чувствовала здесь не просто чужой, но иностранкой, и хорошо было лишь то, что никто не обращал особого внимания на нее. Впрочем, впечатление иностранности, инопланетности шло еще и от этого: где, в каком другом месте, осталось бы незамеченным ее появление?