В коридоре она услышала, как где-то страшно зарыдал высокий голос, а потом затих, будто сломался. Там, в отдаленье появился Филипп, почему-то с кувшином, она кинулась за ним в кухню.
…Он пил прямо из кувшина, кадык у него вздрагивал, вода текла на рубашку. Когда заметил Инфанту, оторвался и спросил:
— Вы еще здесь? Ну что?.. Прощенья просите у своего художника? И как, по-вашему, он склонен простить?
— Во-первых, не смейте меня бросать одну! — потребовала она. — А во-вторых, где он… художник?
— Так вы еще не были…
— Говорю вам, я потерялась тут! А вы оба пропали…
— «Оба»… — повторил зачем-то Филипп. — Неплохо сказано. Так вам угодно видеть его?
— А ему угодно видеть меня? — парировала она.
— Это трудно выяснить… — Он оглядел ее всю, вздохнул и пообещал: — Сейчас вернусь, подождите. — Перед тем как уйти, он опять наполнил кувшин.
Она видела, как в коридоре он передал этот кувшин носатой черной старухе и о чем-то попросил ее. Та кивнула, и скоро Инфанте было подано черное пончо, которое вынесла старуха. Пришлось надеть; все это было тягостно, она себя ощущала актрисой в сценарии, которого не понимает, а расспрашивать постановщика — звался ли он Филиппом или Луисом Бунюэлем — запрещали правила игры.
— Молись, девочка, — сказал сзади голос этого режиссера. — Молись как следует! За них и за себя.
И перед ней открыли новую дверь.
Ногами к ней лежал в гробу Рикардо Делано на столе. В головах горела свеча. На другом столе, рядышком, — над маленькой серой вазочкой возвышалась незастекленная фотография мальчика. Мальчик был в очках и в белой рубашке, он доверчиво улыбался прямо ей, Инфанте. Пламя свечи почти лизало эту белую рубашку… хотелось отодвинуть свечу. Мальчик прощал все с порога — такое у него было лицо. Но то была фотография… А лицо пятидесятилетнего Рикардо Делано не собиралось прощать ничего — смерть запечатлела его суровым, и это его выражение не дало Инфанте сил хотя бы на шаг приблизиться к гробу…
Притягивало лицо мальчика! Хотелось отодвинуть свечу и заодно убрать эту вовсе не красивую, пыльного цвета вазочку, в которой и цветов-то не было, цветы лежали около… Когда же до нее дошло, что в этой вазочке мальчик помещался
Оцепеневшие от безмерной своей печали, люди — их стояло здесь десятка полтора — обернулись на глухой стук: это упала девочка, никому из них не известная.
25
25
Один из бородачей, остававшийся бессловесным до той минуты, смотрел на магнитофончик. И все другие, кто был в комнате, смотрели на него неотрывно. Бородач заговорил: