— Ну и что?

— У меня есть справка.

— Кому вы ее отдали? Старосте?

Я молчу.

— Секретарю?

Я молчу и роюсь в карманах. Есть такие стихи: «Чего только не копится в карманах пиджака за целые века…» Капитолина Борисовна не знает этих стихов, она выжидательно смотрит.

Вот непосланная ехидная записка лектору. Вот свидетельство моего проигрыша в «морской бой». Вот спокойное, мужское письмо Римме — в нем я признаю свои ошибки и невозможность продолжать отношения. Шпаргалка на латинское спряжение, пустые пачки «Дуката». Наверное, для Капитолины Борисовны все это символично: она уверена, что в голове у меня такой же мусор.

Она уверена, что никакой справки я не найду, что это старая комедия, в развязке которой обнаружится прогул.

Но я разочаровываю Капитолину Борисовну. Я кладу на стол грязную бумажку. Поликлиника № 20, острый катар верхних дыхательных путей. Дай бог здоровья нашей медицине.

— Почему не предъявили раньше?

Надо же ей что-нибудь сказать, я ее понимаю.

— Забыл, Капитолина Борисовна, — говорю. — Просто забыл.

— Что значит «забыл»? Чем это занята ваша голова, неспособная удержать элементарные вещи?

Я вырабатываю в себе терпимость и волю. Поэтому я объясняю ей ровным голосом примерное содержание моей головы:

— Я человек рассеянный, извините, пожалуйста. Витаю в мыслях на Парнасе, так сказать…

— Словоблудие, — сказала Капитолина Борисовна, и лицо у нее пошло красными пятнами. — Словоблудие, типичное для богемы. Вместо того чтобы в первую голову думать о честном оправдании тех средств, которые государство расходует на ваше образование…

Я могу ляпнуть что-нибудь не то, я себя знаю. Я еще не совсем выработал терпимость и волю, поэтому со мной не стоит так говорить. Я как-то старомодно поклонился и вышел, не дослушав до точки.

По дороге домой я пробую представить себе Капитолину Борисовну на кухне, в бигудях и в халате. Не получается. Замужем ли она? Чепуха. На ее лице навсегда застыло то самое «глубокое прискорбие», с которым официально сообщают о смерти человека.

Шел снег — мокрый и какой-то невещественный. Моя сигарета расползлась, и я долго плевался табаком.