— Нет! Нет! — взвопил Долан и рухнул на колени. — Я сейчас же все расскажу вам.

Онгаш, все время стоявший прямо, потребовал от Долана:

— Поднимись, сын мой! Мужчине полагается принять смерть стоя!

— Ну дед! Я твою башку развалю собственными руками! — замахнулся прикладом усатый, а Долану, все еще стоявшему на коленях, приказал:

— Говори, а то нам некогда!

Долан весь дрожал, и слова его срывались с губ почти невнятно:

— Цабиров просил денег на оружие… и коней… А потом я узнал… случайно услышал в улускоме, что через два дня из Черного Яра будут везти в Хагту муку, крупу, соль. Можно все это перехватить! — закончил Долан торопясь, захлебываясь собственными словами.

Усатый призадумался, оперся на ствол винтовки, опустив приклад между криво расставленных ступней.

— А не придумал ли ты все это от страха, сучье вымя?

Один из бандитов, по велению усатого, вскочил в седло и погнал лошадь к хотону. И конвойные и пленники смотрели ему вслед. С наступлением дня людей и суеты между четырьмя кибитками прибавилось. Для пленников было ясно, что их судьба теперь зависит от того, как отнесется к сообщению Долана бритоголовый. Онгаш ткнул под бок Долана, смерив его уничтожающим взглядом.

— Змееныш ты подколодный, а не сын достойных родителей!.. Ради спасения гнилой душонки своей ты решился на такое! Себя спасаешь, а сотни сородичей умрут с голоду?

— Молчи, псина, ты свое отжил! — огрызнулся уже обнадеживающийся Долан.

Со стороны хотона в густом облаке пыли летели, будто на крыльях, двое верховых.

Долан, дрожа от охватившего его озноба, все еще стоял на коленях, а Онгаш возвышался над ним и над развалившимися в разных позах бандитами, как судья.

Разглядев ближнего из всадников, бандиты вскочили на ноги, отряхнулись, приняли воинственную позу.

— Бааджа[69], вот они! — вскричал усатый, кланяясь. — Тот, что на коленях, набивается вам в друзья! Ха-ха-ха!

— А ну-ка покажите мне обоих! — сказал мужчина, высвобождая ногу из стремени. Был он средних лет, в легком полушубочке, на голове — кое-как прилаженная чалма. Глаза изучающие, строгие. Приблизившись к Долану, он выхватил нож и разрезал сыромятину на руках и ногах пленника.

— Ахэ! — почтительно сказал он Долану, помогая ему встать. — Произошла ошибка! Если вас обидели — накажу виновного!.. Пожалуйста, ахэ, встаньте, берите любого коня!

Долан не успел произнести и слова, как мужчина в чалме со всего маху опустил тяжелую плеть на голову усатого. Тот рухнул на землю.

Конь бритоголового взвился на дыбы, как бы угадав желание своего всадника улизнуть от расправы. Но повелительный жест главаря заставил и бритоголового, и всех остальных замереть на месте.