— В тебя я разряжу целую обойму, если это ты отправил моего друга на курган, — пообещал бритоголовому Цабиров.

— Не торопись, Доржи! — проговорил Долан, радуясь избавлению. — Я ведь и сам не мог так сразу сказать им, кто я и откуда.

— Старика развяжите и на подводе вслед за нами! — распорядился Цабиров.

Бритоголовый почтительно уступил коня Долану, а сам пересел на подводу, рядом с Онгашем.

Усатый с рассеченной головой остался лежать на кургане.

Вся эта пестрая процессия направилась снова к маленькому хотону.

2

Долану скоро пятьдесят. И никогда, ни перед кем не вставал он на колени. Жизнь у него складывалась на редкость благополучно. Безмятежное детство в хорошо обставленном доме отца-зайсана, учение в Петербурге, канцелярская служба в улусе. Были и черные дни, были. Но никогда не испытывал он такого ужаса унижения, как теперь…

Втиснувшись со своей упряжкой в колонну отступающих деникинцев, зайсан Малзанов взял с собою жену и взрослого уже сына, Долана… Им удалось добраться до Турции, позже попали в Болгарию. Отец умер в Болгарии от какой-то непонятной калмыкам болезни, мать Долан определил в частную лечебницу и забыл о ней, снабдив на первое время деньгами. В дальнюю дорогу семейство зайсана взяло с собою немало ценностей, поскольку тот полагал, что чужбина их задержит лишь на время, а Советская власть вскоре падет. Все эти ремесленники, хлебопашцы, скотоводы покуражатся, отведут душу в злобе на богатых людей и вернутся всяк к своему исконному занятию. Бунты случались на Руси не однажды. Главные накопления, обращенные в желтый металл, зайсан зарыл, о тайнике рассказал сыну лишь за день до смерти. Узнав об оставленных отцом богатствах, Долан рвался домой. Но с оформлением документов не торопились. То было нелегкое время. Не привыкший к труду сын степного князька работал носильщиком на вокзале, чистил сапоги… Возвратившись к родным местам, обнаружив отцовский клад нетронутым, Долан зауважал себя снова. Правда, перед новой властью не занесешься, тем более ни отец, ни он сам ничем хорошим на людском кругу не славились. Долан надел на себя личину оскудевшего отпрыска, вернувшегося из эмиграции с пустой мошной и единым желанием: трудиться наравне с другими. И вскоре преуспел. Ему удалось втереться в доверие к Кару Кандуеву, ценившему в человеке прежде всего исполнительность и послушание. Кару поручил ему сначала переписку служебных бумаг, затем выдвинул заведующим отделом исполкома. Потом зайсанского сынка понизил в должности, но все же он оставался в заместителях, которому Кару доверял больше, чем заведующему, часто советовался с ним. Тот платил своему покровителю личной преданностью. Потом покровителя с должности сняли. А он, Долан, остался.