Зоя достала последние номера журналов, развернула «Иностранную литературу», но не успела даже сосредоточиться на первых абзацах.

Дверь раскрылась широко, по-хозяйски, и вошла Тина Марковна, блестя аметистовыми сережками и каплями дождя на черных, гладко зачесанных волосах.

Она не поняла удивления и радости, которыми ее встретили. Даже рассердилась:

— Ну, пришла. И завтра приду. Я вас тут не могу вечно держать. У меня работа идет по плану.

Зоя не удержалась:

— Какой тут может быть план?

— Как везде, — сухо ответила Тина Марковна, — у меня предусмотрено, когда вас поднять и когда выписать.

От нее пахло метро, дождем, духами.

— Прислоняйтесь ко мне, — командовала она, — упор делайте на руки. Ни в коем случае не пытайтесь сразу идти.

Зоя встала. Все вокруг изменилось — расстояние, пространство, соотношение предметов. Едва она успела это осознать, как у нее стремительно закружилась голова.

— Я вас держу, — услышала она уверенный голос врача, — и не беспокойтесь, это всегда так бывает.

Потом Зоя уже не могла смотреть по сторонам. Все ее внимание было сосредоточено на небольшом пространстве под ногами. Надо было выставить вперед сперва больную, именно больную, ногу, потом, опираясь на костыли, подтянуть к ней здоровую и снова выставить больную.

Тина Марковна страховала ее полотенцем, как ребенка, которого учат ходить.

Медленно Зоя дошла до окна, за которым бегали по кольцу машины, проплывали троллейбусы, ходили люди, для которых за это время ничего не изменилось. От возможности все это видеть, от ощущения обретаемой свободы у нее опять до тошноты закружилась голова, и Тина Марковна уложила ее в постель, обессиленную, покрытую холодным потом.

— Завтра будет гораздо легче. Теперь с вами пройдемся.

— Нет у меня костылей, — с горьким вызовом доложила Анна Николаевна.

— Мои возьмите.

Тина Марковна Зоины костыли забраковала:

— Не годятся. Высоки будут.

Она ушла и долго не приходила. Склонная к пессимизму, Анна Николаевна выразила сомнение, придет ли она вообще.