— Я ведь скоро выпишусь. Скоро домой приду.

— Ну, приходи, — спокойно разрешила главная.

— Так что же, всей родней вместе и живете? В моей комнате?

— Живем, — подтвердила Аликина жена и снова объяснила: — Это сестра, это дядина дочка.

Дядина дочка засунула узкую смуглую руку за борт пальто и вытащила листок бумаги.

— Подпиши, тетя, — сказала она, — участковый приходит, Алика беспокоит.

— Что это?

— Пускай временно нам прописку дадут. Ей не надо, — кивнула она на дверь. — Эта и так проживет.

Маленькая зажмурилась и закивала.

— Так ведь тесно у нас…

— Лишь бы сердце было широкое, тетя, место всегда найдется. Временно будем жить, хорошо будем жить, тетя. Весело. Вот тогда вспомнишь мое слово, как мы весело будем жить.

— Я больной человек, мне покой нужен, — оборонялась Анна Николаевна.

— И покой у тебя будет, тетя, и все у тебя будет.

— Четырнадцать метров всего…

— А нам много не надо, тетя. Ты подпиши, тебе совсем легко станет. Алик сказал — пусть мама подпишет. Вот мне не веришь, у Зухры спроси.

Зухра кивнула.

Женщина в цигейковой шубе сказала басовитым голосом:

— Пиши, мама, пиши!

Развернутое заявление лежало на одеяле. Под него подсунули принесенную коробку. С Галиного столика, не спросясь, но ласково улыбаясь, женщина в голубом платке взяла шариковую ручку и вложила ее в желтые, вялые от долгого безделья пальцы Анны Николаевны:

— Пиши, пиши…