— Они ученые. И все учатся, все учатся… Мало что инженера́, опять по вечерам куда-то бегают оба. Я ей стала говорить: Степановна, когда же жить-то будете? До пятидесяти годов все учитесь… А это, говорит, наша жизнь — чтоб учиться!

Галя с остервенением растирала ложечкой комки в мучной каше.

— Что это мама меня не подождала? — спросила она Марью Трофимовну.

— Да не мать приходила. Ниночка его принесла. Сунула в дверь — и порога не переступила. На лекцию, что ль, торопилась. А Соколовы теперь, значит, со своей Наташкой вместе. Я ей говорю: вот родит тебе Наташа внука, привяжет тебя к дому, как ты тогда? «А ничего, говорит, и работать не брошу, и учиться буду, и внука выращу». Видишь, какая самодовольная! А этот наш новый — работает где?

Танечка передернула плечами:

— Да я с его снохой одну минутку постояла. Неразговорчивая она. Говорит, жена у него с год как умерла, а с молодыми он что-то жить не захотел.

— Чего бы ему с молодыми не жить, — вздохнула Марья Трофимовна, — сноха и постирала бы и сготовила.

— А может, это ему неинтересно, — ответила Танечка, — он еще вполне самостоятельный мужчина.

— Женится еще. Мужики, они до ста лет женятся. Вещей-то много?

— Чемоданы да две тонны книг.

Галя сняла с горелки кашу и раздраженно сказала:

— Ну и отлично. Меньше хлама в квартире будет.

Это был старый спор. Танечка охотно, но беззлобно приняла бой:

— Интересно, как это понимать — хлам? А я считаю, что каждый человек должен стремиться жить красиво. Вот я, например, люблю, чтоб вокруг были художественные вещи. А некоторые не любят.

— Ну конечно. Одних «Хозяек медной горы» три штуки.

— Во-первых, одна в виде ночника, с лампочкой, а две — памятные подарки. Что же мне теперь, выбросить их? А во-вторых, не всегда мы с Костей будем в тринадцати метрах жить. А в другой комнате они рассредоточатся. Ну хорошо, вот вы мне скажите: для чего тогда государственные магазины продают художественные произведения?

Два события прервали течение Танечкиных мыслей. Марья Трофимовна не укараулила молоко. Оно вздулось шапкой, низверглось и залило газовую горелку. В это же время дочка Марьи Трофимовны Люся притащила в кухню Тимку. Мальчик только что проснулся, одна щека у него была ярко-красная, помятая, а влажные темные волосенки торчали во все стороны.

— А чтоб тебя! — сокрушалась над молоком Марья Трофимовна.

— Гулюшки мои, хорошие мои, Тимончик-лимончик, — заворковала Танечка.

— Люся, что ты, не видишь, какой здесь чад? Унеси его в мою комнату.