Переливающаяся через край свежесть утра пала на него, как роса. Синее небо, прозрачный разреженный воздух, ослепительное солнце над горами, которое рассыпало по морю блестки, похожие на сверкающую чешую. Бухта, окаймленная оборкой пены, а за ней город, поднимающийся разноцветными ярусами по желтым холмам. Город дышал теплом и изобилием; пятна красного, зеленого, сияющего белого расплескались по нему в яркой тропической красоте. А над бухтой и городом, в отдалении, как триумфатор на фоне ближайших зубчатых вершин, возвышался горный пик, осененный прячущейся в молочных облаках шапкой снега, – словно ускользающий загадочный мираж, парящий между небом и землей.

В странном изумлении Харви застыл, устремив на него взгляд. Великолепное видение притягивало его с какой-то высшей силой, и он ощутил резкий укол внутри. Что причинило ему боль – скрытый смысл или красота этого зрелища? Околдованный, он затаил дыхание; невозможно было ни смотреть на эту величественную гору, ни отвести глаза.

Сделав над собой усилие, он порывисто отвернулся, подошел к борту и окинул взглядом желтый пропыленный мол, который теперь ожил, – здесь кто-то вяло копошился. На пропеченных солнцем камнях около двадцати босоногих поденщиков в ситцевых штанах, живописно демонстрируя безразличие, разгружали мешки с мукой. Они не торопились. Разговаривали, курили, плевались, просто стояли, время от времени возлагали руки на мешки, словно меньше всего на свете желали завершить разгрузку. Один из них, одетый в застиранную охряную рубаху, напевал пронзительным голосом плясовую мелодию, звучавшую раздражающе приторно. Харви против своей воли прислушался.

Хотя он плохо знал испанский, смысл слов был ясен: любовь сладка, а тот, кто презирает ее, глупец.

Нетерпеливо, словно ища противоядия от этой сладости, он скользнул взглядом вдоль причала, в ту сторону, где несколько еле живых мулов с ободранными, истертыми крупами и торчащими, как у скелетов, ребрами тащились в своих оглоблях, прикрепленных к повозкам с высокими колесами. Один внезапно закашлял, совсем как человек, взбудоражив рой мух, кружащий над его головой наподобие короны, и едва не рухнул от полного истощения. Но погонщик, скорчившийся на козлах, не обратил на это никакого внимания – придерживая поводья, он удовлетворенно похрапывал. За ухом у него торчал цветок.

Харви резко отвернулся – ему было невыносимо смотреть на этот жалкий скот. Сначала красота островного берега, величественность загадочного Пика, а в следующее мгновение – скучные сцены нездоровой жизни. Не находя себе места, возбужденный без видимой причины, он принялся мерить палубу быстрыми нервными шагами. Взглянул на свои наручные часы – уже довольно поздно, девять утра, – требовательно и нетерпеливо спросил себя: чем заняться? Он в порту, свободный и от дурацких ограничений, и от навязчивого общества, которое так его бесило. Внезапно Харви осенило: он может сойти с ненавистного судна и снова погрузиться в забвение, вызвав его по собственной воле. Позабыть мучительные видения прошлого, смутные тени, среди которых смешались живые и мертвые, осаждавшие его, как лихорадочный ночной кошмар. Он сжал губы, напряг подбородок. Конечно, он сойдет с корабля, он с самого начала собирался это сделать, и в жизни нет ничего, что способно изменить его решение. Да, он достигнет своей цели, ничто его не остановит.