– Подумал, а вдруг ты в дезабилье, – ответил Джимми, улыбаясь до ушей.

– И это бы тебя смутило?

– Верь моему слову, меня такое не заботит ни капельки. Но мог смутиться ты. Ты ж у нас такой нравный чертяка.

Харви отвернулся и начал уверенными движениями расчесывать волосы.

– И тебе не противна моя физиономия? – спросил он странным тоном. – Кажется, я едва ли был, ну, вежлив с тобой, с тех пор как мы отправились в это очаровательное путешествие.

– К черту вежливость! – со смаком прогремел Джимми. – Чесслово, терпеть ненавижу слишком вежливых. В жизни не любил церемоний. Мне больше по душе, когда парняга называет меня дураком в лицо и дружески хлопает по спине. Вот так. – В качестве иллюстрации шлепнув Харви по плечу тяжеленной лапой, он протиснулся к зеркалу, окинул свое отражение влюбленным взглядом, поправил чудовищный галстук, пригладил напомаженные волосы и послал себе воздушный поцелуй. А потом пропел:

– Я смотрю, этим утром ты от себя в восторге.

– А то! Я от себя в восторге. И почему бы нет, между нами говоря? Я единственный, кто отправил Смайлера Буржа за канаты. И ради любви сделаю это снова в следующий День святого Патрика. Не знаешь, что ли, я самый ладный мужчина из всех, родившихся в Клонтарфе. Так говаривала моя старушка-мать. Сердце льва и красота фавна, как пишет Платон. А этим утром я на таком подъеме, что мне сам папа римский не брат. – И запел снова:

Затем, развернувшись, заявил:

– Мы все навострились на пляж. Сегодня мы с тобой сойдем на берег.

Харви окинул его задумчивым взглядом:

– Значит, мы сойдем на берег, Джимми?

– Точно, сойдем, – подтвердил тот, подчеркнув уверенность ударом кулака о ладонь. – Двинем в бухту Кантерас. Я только что поболтал с капитаном. Пляж там – ни дать ни взять позолоченный имбирный пряник. Можно побултыхаться в море и перекусить в забегаловке. Я тебе говорю, там такой желтый песок, что ты ошалеешь от счастья.

Представив, как он ошалевает от счастья на пляже с желтым песком – то еще зрелище! – Харви едва заметно улыбнулся. Но неожиданно для самого себя сказал:

– Хорошо! Давай поедем туда, Джимми.

Изрядно пострадавшее в боях лицо Коркорана расплылось в улыбке.

– Богом клянусь, если бы ты отказался, я бы тебя на куски покромсал. После полудня мне нужно будет заняться одним важным дельцем. Частным и личным, ты понимаешь. Но на утро ты весь мой.

Они вышли из каюты под льющиеся с небес потоки солнечного света, спустились по сходням и двинулись по пропыленному молу. Коркоран шагал горделиво, скрестив руки на груди и засунув большие пальцы под мышки, грызя зубочистку, и болтал без умолку: рассуждал о правах собственности на гавань, сетовал на лень аборигенов, философствовал по поводу женщин, потом купил у сгорбленной старухи букетик фиалок для петлицы, пожертвовал понюшку табака обсиженному мухами попрошайке и наконец остановился у одноконной крытой двуколки весьма сомнительного вида.