– Я доктор, приехал из Англии, – заявил он. – Моя фамилия Лейт. Я знаю, что в вашем поместье и соседней деревне лихорадка. Очень тяжелая лихорадка. Я пришел, чтобы оказать помощь, если вы ее примете.

Словно одетая в черное статуэтка, она застыла со всей отрешенностью преклонного возраста, глядя, казалось, сквозь визитера непроницаемыми и все-таки живыми глазами.

– Никто не приходит сюда, – произнесла она наконец с неожиданно певучей интонацией. – Никто не навещает больше маркизу де Луэго. Она очень стара. Целыми днями она сидит в своей комнате, спускаясь только тогда, когда ее позовут. А что еще тут делать, скажите на милость, сеньор? Просящие Божьей милости обретают великую благодать, не правда ли? Так говорил дон Бальтазар. Он тоже мертв. Но не Исабель де Луэго. Поэтому она сидит в своей комнате и ждет, когда кто-нибудь позовет ее. Разумеется, было очень любезно с вашей стороны нанести ей визит.

«Вот чудачка, – подумал Харви, – ведь она говорит о себе». Но в этой ее странности был пафос, поразивший его в самое сердце.

– Едва ли это проявление любезности, – откликнулся он. – Я был в Санта-Крусе. Слышал о болезни, распространившейся здесь и в Эрмосе. Все очень просто – мне больше нечем заняться. Поэтому я пришел сюда.

– Это акт милосердия, сеньор, и он еще значительнее от того, что вы это отрицаете. О вашей лошади позаботились? О чем бишь вы говорили? Позабыла. Pobre de mi[50]. Столь многое позабыто. И столь многие ушли навсегда. Но вы должны поужинать со мной. От стариков можно услышать добрый совет. Конечно, вы должны поужинать.

– В этом нет необходимости, – поспешно отказался Харви. – Лучше сначала позвольте мне осмотреть больных.

– Они в деревне. Там так много больных… И теперь много мертвых. Здесь, в усадьбе, все или умерли, или сбежали. Все, кроме Мануэлы и меня. Пабло – он был последним. Пабло, привратник. Он умер в полдень. После увидите. – Она коротко, еле уловимо усмехнулась и, повернувшись к служанке, которая стояла позади, угрюмо внимая хозяйке, провозгласила: – Мануэла, сеньор отужинает сегодня с маркизой де Луэго.

Лицо Мануэлы стало еще более мрачным, она недоверчиво махнула рукой:

– Но, маркиза, он уже на столе, ваш ужин.

В ее голосе слышался протест, однако он повис в воздухе. Маркиза с детской радостью повторила, обращаясь к Харви:

– Вот видите, все уже на столе. Разумеется, вас ожидали. А маркиза? Она уже надела свой самый элегантный туалет. Разве это не прекрасная возможность? Извольте, сеньор.

Она повела гостя через холл в длинную комнату, где на стенах, обшитых панелями из темного каменного дуба, висели поблекшие картины в потускневших золоченых рамах. Пол был голым, на потолке красовался нарисованный огромный лебедь, а одну стену закрывал массивный черный aparador[51]. На стоявшем посреди комнаты длинном обеденном столе орехового дерева была расставлена простая еда: фрукты, холодный цыпленок, сыр и молоко.