– Отче мой, я не хочу поступить неправильно. Я не хочу идти туда. Это она меня вынудила. Разве я не желал поступить честно? Разве она не глумилась надо мной? Господи, помоги мне. Не введи меня в искушение… – Трантер зашагал еще быстрее, словно преследуемый демонами. Он неуклонно приближался к гавани. И губы безостановочно шевелились в этой натужной, лукавой мольбе: – Помоги мне, Господи. Помоги мне. Не позволь оступиться…

Он повернул за угол, проскользнул в переулок, где дома были меньше, выглядели обветшавшими и какими-то неприглядными. Услышал смех, звон гитары. Женщина, стоявшая в узком дверном проеме, прошептала что-то Роберту на ухо, когда он проходил мимо. Что она сказала? «Пять песет, сеньор». Она была очень толстой, груди напоминали мешки с топленым салом. Ее тихий смех полетел Роберту вслед. Он все еще бормотал молитву, и все же глаза его горели, когда он вышел на Калле-де-ла-Туна.

Глава 23

Глава 23

Солнце ушло за Пик, оставив поместье Лос-Сиснес в одиночку сражаться с ночью. В комнате больной настойчиво теснились тени. Углы уже скрылись из виду, спрятавшись за мягкой тьмой, висевшей, как гобелен. Ненасытные тени осторожно приближались, окутывая иссякающий свет, словно он был жизнью, которую следовало раздавить и окончательно погасить.

Только тени и шевелились, все остальное замерло в устрашающей неподвижности. Окно было полуоткрыто, но оттуда не долетало ни единого дуновения, которое могло бы рассеять душок лекарств и болезни, пропитавший воздух. Снаружи царили медные сумерки, над землей угрюмо нависла предгрозовая духота. Внутри та же влажная жара не давала свободно дышать.

Прямой, окаменевший, Харви сидел у кровати, опираясь подбородком на ладонь и прикрывая пальцами изможденное лицо. Рядом с ним на прикроватном столике располагались медицинская карта, несколько чашек, миска со стерильной водой, термометр, шприц – все это с добросовестной тщательностью разложила Сьюзен. С самого начала она отмыла комнату, вынесла все лишнее и последние три дня поддерживала здесь безукоризненную чистоту и порядок, как в больнице. Едва различимая в полумраке, она сидела справа от Харви, облокотившись на высокий сундук красного дерева, словно в крайнем утомлении. Но ее взгляд, как и взгляд доктора, не отрывался от кровати.

Освещенной оставалась только кровать, на которую падал меркнущий закатный луч, отступавший под натиском сумерек. Сияние этого луча окружало ореолом лицо Мэри, истончившееся, бледное, как слоновая кость, – слабое подобие лица, которое когда-то с такой готовностью улыбалось радостям жизни. Теперь улыбка не изгибала сухие губы. В запавших глазах не было радости, из них утекала жизнь.