— Куда, не помню что-то? — спросил Виссарион.

— Да вон, следующий дом, — махнул рукой Евлампьев.

У обочин дороги во всю даль улицы стояли троллейбусы с опущенными штангами. С округло-сутулых спин их свисали к земле длинными петлями бурые, грязные веревки, притянувшие штанги к крышам. Вдали в сизой дымке стояла ремонтная машина для верховых работ, колонна ее была поднята, и в корзине толклись, делали что-то с проводами двое рабочих.

— Ни-чего себе! — сказал Ермолай, показывая на простенок между окнами, к которому подходили.

Из стены на уровне второго этажа свешивался вниз и чернел на снегу тротуара, вытянув:лись змеиным хвостом, тонкий трос.

Евлампьев поглядел на него — и понял. Когда шли на трамвай, видели точно так же стреноженные троллейбусы на круге конечной остановки, еще удивились, чего их так много, не догадавшись, что линия вообще не действует, — теперь же все стало понятно. Болтавшийся трос являлся растяжкой, которыми крепились троллейбусные провода. Видимо, натяжение их не было рассчитано на завернувшие нынче морозы, сила, сжимавшая металл, оказалась слишком большой, они не выдержали напряжения, пообрывались, и рабочие в корзине на таком холоде занимались сейчас их заменой.

— Была, однако, ночка! — с непонятным восторгом протянул Ермолай, подворачивая к лежащему на снегу металлическому хвосту и трогая его на ходу ногой.

«Может быть, из-за этого?» — обнадеживающе подумалось Евлампьеву. Хотя трамваи-то… Но, может быть, вечером вчера и трамваи? И телефонная связь тоже…

Они дошли до Галиного дома и свернули во двор. Во дворе было солнце, оно висело над горизонтом в ветвях деревьев сияюще-золотым ликующим шаром, и эта сизая морозная хмарь, заполнявшая воздух, здесь, на солнечной стороне, была недвижной, зависшей между землей и небом сверкающезолотой пыльцой.

Галя с Федором жили на третьем этаже. Ермолай с Виссарионом остались у окна между первым и вторым, и дальше Евлампьев пошел один. Когда миновал второй этаж и стал подниматься на третий, снизу донесся щелчок зажигалки, — Ермолай с Виссарионом закуривали.

За дверью не отозвались ни на первый звонок, ни на второй, ни на третий. «К соседям пойти узнать?» — беспомощно подумалось Евлампьеву.

Он нажал на кнопку еще, подержал так палец — для очистки совести, для успокоения, не веря уже, что дверь может открыться, — отпустил, собираясь шагнуть к соседней квартире, и тут замок вдруг хрястнул.

На пороге стоял Федор. Он был в трусах, пижамной рубашке, схваченной на одну пуговицу у подола, и босиком.

— А, Емельян! — сказал он, не удивляясь и не конфузясь, что Евлампьев застал его в таком виде. — А я подумал, моя благоверная вернулась.