Ермолай с Виссарноном у окна не успели даже еще докурить сигарет. Увидев Евлампьсва, они разом прекратили говорить и, пока он спускался к ним на площадку, смотрели на него выжидательно и нетерпеливо.

— Что там? — не утерпел, спросил Ермолай.

«Что там…» Кабы он сам знал, что там. Поди-ка ответь вот, что там… Евлампьев поглядел по очереди на одного. на другого… А хорошо, что они так друг с другом… есть между ними какая-то теплота, близость какая-то. и не внешнее это, нет, отнюдь… Что вот только за история была у Ермолая в университете?..

— Да, в общем, страшного ничего, — сказал он. — Живы-здоровы оба… Федор, видимо, выпил раньше времени… вот что. А Галя обиделась…

Он только сейчас, в последнюю буквально секунду, начавши уже отвечать, выдумал это объяснение — вспомнил Федора в пижамной рубахе, с бьющим изо рта свежим водочным запахом и выдумал, — но, сказавши, тут же и поверил в свои слова: вот ведь действительно в чем дело-то!..

Когда вывернули со двора на улицу, мимо, с бельмесыми, слепыми окнами, громыхая, прокатил трамвай.

До остановки было метров пятьдесят, можно успеть на него, и Ермолай с Виссарионом побежали. Ермолай лобежал первым, подержал дверь для Виссариона, Внссарион вскочил, створки сошлись, и трамвай тровулся.

Евлампьеву нужно было на другую сторону пути. Он глянул по сторонам и пошел.

В отдалении переезжала через пути, болтая и подбрасывая в корзине стоявших там рабочих, реммашина. Видимо, рабочие закончили с тем, что чинили, и машина перевозила их на новое место.

У Гали было такое же, как у Федора, измятое, опухшее лицо, и глаза были так же воспалены, только, вдобавок к тому, еще и красные, — видно, она плакала. Маша, когда Евлампьев вошел к ним на кухню, взглянула на него быстрым, с какой-то пугливой вороватостью взглядом, будто он застиг их за чем-то стыдным, неположенным для стороннего глаза.

— Совсем вот перед тобой Галя приехала, — сказала она. — Минут пятнадцать, может быть…

И в голосе, каким она это сказала, не прозвучало и тени упрека Гале за то. вчерашнее, а, наоборот, скорее готовность защитить ее от возможных укоров Евлампьева.

— Здравствуй, Леня,— не поднимаясь, со скрипучей натужностью, надсадно проговорила Галя. Ничего в ней не было сейчас от старшей, всезнающей, премудрой сестры, какой она держала себя с ним всю жизнь. — От нас? Видел Федора?

— Видел.

Галя некоторое время молчала.

— Говорил он тебе… что-нибудь? — спросила она затем. Слова у нее с трудом подставлялись друг к другу, казалось, каждое из них — тяжелый камень, и ей не под силу поднять их разом.