напевал он негромко, шагая за ней. А сзади натягивалась веревка и ползла, трещала пухлая, плохо увязанная куча сушняка.

— Через год сестре с ребенком будет легче, и я поступлю в институт.

— В медицинский не разрешу.

— Не разрешу? — протяжно переспросила она. — К тому времени много воды утечет…

— Вода пусть течет, — ответил Карпухин, зло дергая веревку. — Любовь — не жидкость. Она не утекает, не испаряется, не замерзает, разве что вспыхивает..

Его обидела недоверчивость Вали. Неужели ее беспокоит, что он врач, а она сестра? Заурядное женское самоуничижение, которое они, женщины, называют провидением, или трезвостью, или здравым смыслом? Сейчас прижать бы ее к себе вопреки этому самому здравому смыслу, но, боже мой, его оставила решительность!

— Смотрите-ка, Виталий Петрович, — огни!

— Опять «вы» и опять «Виталий Петрович»? — изумился Карпухин, его такая официальность пугала, как старое холостяцкое прошлое. Однако на огни посмотрел и увидел, что это действительно какие-то огни. Какие-то дома и какие-то окна. — Какое-то стойбище, — определил он.

Чащоба резко оборвалась. Утоптанная, без травинки, под ногами земля. Два столба, стянутые веревкой, на веревке обвисло в ночном безветрии белье. Это ему напомнило общежитие института. Они расчистили волейбольную площадку и поставили столбы. А наутро семейные уже опутали столбы веревками и развесили на них белье. Трудно было бороться с семейными.

Он оставил свою вязанку на приметном месте, и они подошли к большому белому дому со светящейся верандой на втором этаже. Откуда-то доносилась модная песенка про робота. Хорошо подыгрывал аккордеон, а голосок был средний, как и положено для таких песен.

Виталий посвистел немного, решительно взял Валю за руку и направился к лестнице.

— Там русский дух, — успокоил он ее.

По широкой лестнице, образовавшей наверху впечатляющее — барских времен и вкусов — крыльцо, они поднялись на второй этаж. В коридоре ни одной души. В небольшом эркере низкий столик и стулья. Старые, без обложек журналы позволяли предположить, что они зашли в парикмахерскую или в ателье индпошива. Валя испуганно поглядывала по сторонам. А у Виталия ликовала душа. Он чувствовал себя способным на великие экспромты. На одной из дверей он прочитал табличку: «Кабинет зам. по хозчасти».

— Ого, мы попали в солидное учреждение. Люблю солидные учреждения. Ничто в них не напоминает о бренности.

— Виталий Петрович, пойдемте, нас ждут, — взмолилась Валя.

Ему захотелось поцеловать ее в большие посиневшие глаза — именно здесь, в этом пустынном коридоре, но Виталий со страхом вспомнил, какой он был навязчивый. Не испугалась ли она его в лесу? Не стал ли он ей противным — молящий, совершенно неостроумный?