— Опять «вы» и опять «Виталий Петрович», — заметил он и решительно потащил ее к приоткрытой двери в конце коридора.

Так он и думал! Уставленные хрусталем столы. Откупоренные бутылки, которые только наклонить к рюмкам — и пойдет журчание. Легенькая официантка порхала между столов — то вилочкой брякнет, то рюмочкой дзинькнет. Она увидела их и еще издали защебетала:

— Вы уж извините, немножко задержались. Мы рассчитывали попозже… Вы уж извините! Через десять минут все будет готово.

— Мы спешим, — заявил Карпухин, и эта сорвавшаяся с языка правда придала ему уверенности.

— Вы уходите? — испугалась девушка. — Прошу вас, подождите одну минуточку! — Она подбежала к крайнему столу и разлила в две рюмки вино и коньяк, — Вы певцы?

— Нет, — не моргнув ответил Карпухин, — мы эксцентрики…

— Как жаль, что я не посмотрела. И художник Васильев был? Вам понравилось у нас на «Огоньке»?

— Чудесно! Знаете ли — гостеприимно, радушно и как-то от всего сердца. Кстати, что это за учреждение?

— Санаторий, — удивленно ответила она, — «Красный Октябрь».

— Ах да! — припомнил Карпухин. — Понимаете ли, мы сегодня выступали в школе, в воинской части и в банно-прачечном комбинате. Все перепуталось. А что касается Васильева, то он, как всегда, был великолепен. Он привез с собой свои последние работы из цикла «Затаенное дыхание». Это про любовь. Ему хотелось доставить сюда пятиметровую скульптурную группу, но автоинспекция не разрешила.

— Очень жаль. Пожалуйста, выпейте, если спешите, — вздохнула девушка.

— С удовольствием, — Карпухин подтолкнул упирающуюся Валю к столу. — У нас, видите ли, сегодня — как это по-старинному? — помолвка… Поэтому моя женщина очень смущается.

— О, я поздравляю вас и желаю вам всего самого, самого… — официантка расцвела улыбкой, прижала к груди руки и кивала высокой прической, испорченной кружевным венчиком.

— Спасибо, — прошептала Валя. — Но он все шутит…

Виталий выпил коньяк и съел кусочек лимона.

— Дорогая, нам надо спешить.

Валя, натянуто улыбаясь официантке, пригубила вино.

Их уже искали по лесу. Бас Глушко был слышен от самого санатория.

— Я напишу ей письмо, — каялся Карпухин. — Понимаешь, такой экспромт… Не мог удержаться.

— А фамилия?