— Пойдем, Эмми! — сказала миссис Мэгон.

— Оставьте меня! Уходите! — крикнула она сердито. — Вы его убили, теперь сами и хороните!

— Он, наверно, хотел бы, чтобы ты пришла, — мягко сказала та.

— Уходите! Оставьте меня, слышите! — Она уронила голову на стол, стукнувшись лбом.

В кухне настала тишина, только часы стучали. Жизнь. Смерть. Жизнь. Смерть. Жизнь. Смерть. На веки веков. («Хоть бы заплакать».) Она слышала пыльную возню воробьев; ей казалось, что она видит, как тени, удлиняясь, ложатся на траву. «Скоро ночь», — подумала она, вспоминая ту ночь, давным-давно, в тот последний раз, когда она видела Дональда, своего Дональда, — не этого! — и он сказал: «Иди ко мне, Эмми», — и она пошла к нему. Ее Дональд умер давно, давным-давно… Часы стучали. Жизнь. Смерть. Жизнь. Смерть. В груди у нее что-то смерзлось, как посудная мочалка зимой.

(Процессия прошла под аркой с выгнутыми железными буквами. «Покойся с миром» — повторяли отлитые из металла слова: на всех кладбищах у нас — одинаковые надписи. И дальше — туда, где солнечные лучи полосами проходят сквозь кедры и спокойные голуби глухо и равнодушно воркуют над могилами.)

— Уходите! — повторила Эмми, когда кто-то снова дотронулся до ее плеча, думая, что ей все это приснилось. «Да, это сон!» — подумала она, и что-то в груди, смерзшееся, как мочалка, вдруг растопилось, превращаясь в слезы, к невероятному ее облегчению. Над ней стоял Джонс, но ей было все равно, кто тут, и, захлебываясь от слез, она повернулась, прижалась к нему.

(«Я есмь воскресение и жизнь, глаголет господь».)

Желтые глаза Джонса обволокли ее, как янтарь; он смотрел на выгоревшую копну волос, на выпуклость бедра, отчетливо обрисованную поворотом тела.

(«Верующий в меня если и умрет, оживет…»[27])

«О черт, да когда же она перестанет плакать? Сначала проплакала мне все коленки, теперь весь пиджак мокрый. Нет, теперь-то она мне все высушит-выгладит, будьте спокойны!»

(«…Оживет. И всякий, живущий и верующий в меня, не умрет вовеки».)

Рыдания Эмми стихли; она ничего не чувствовала, кроме тепла, томной слабости и пустоты, даже когда Джонс поднял ее лицо и поцеловал ее.

— Пойдем, Эмми! — сказал он, приподымая ее.

Она послушно встала, опираясь на него, в тепле, в пустоте, и он повел ее через дом, вверх по лестнице, в ее комнату. За окном день вдруг затуманился дождем — он начался без предупреждения, без трепета знамен и трубных звуков.

(Солнце скрылось, его убрали торопливо, как расписку ростовщика, и голуби замолчали или разлетелись. Маленький бойскаут, присланный баптистским дервишем, поднял горн к губам, трубя отбой.)