— Так промелькнет жизнь! — вздохнувши, произнес Соков.

— Али, Проша, под ложечкой засосало? — встревожилась Клавдия Гавриловна, знавшая единственный недуг мужа…

— Это я, Клашенька, про звезду, что с неба скатилась: истекла жаром, а все равно следа никакого не оставила.

— А может, Проша, и обнаружится когда-либо след: так вот в зиму все следы снегом занесет, а как придет весна, истлеет от солнца снег, ан тропинки-то и выступят на прежнем месте.

Простое слово жены польстило Прохору Матвеевичу, и он, подойдя к ней, поцеловал ее в лоб.

— Доброе у тебя сердце, Клашенька!

— А пошто, Проша, злостью сердце изнурять? — заметила Клавдия Гавриловна, раздобревшая пышностью лица от нечаянного поцелуя. — Злобою обожжешь человека, а ему нужно только тепло…

Прохор Матвеевич просветлел и благодарным взором посмотрел на жену.

— Ласка, Клашенька, утепляет сердца людей, — это верно. Только вот время пришло ледяное: чую, не разогреть нам с тобою охладевшей планеты.

От собственных умиленных слов Прохор Матвеевич вздохнул и, позевавши, загородил рукою рот. Он закрыл окно и, опустившись на стул, стал раздумывать о том, отчего так охладились одиночные людские сердца.

Покойное сердце Прохора Матвеевича, однако, не тревожилось за предстоящие перспективы общественного будущего. Он мыслил конкретно, придавая мысли о предметах особый философский оттенок. Прохор Матвеевич уважал предметное накопление в полновидной обстановке, показав особый род персонального восстановителя. Предметное накопление утверждало его покой и обогащало упроченное им предприятие, излучаясь, как солнце, утепляющее людское благосостояние.

Противоположностью Прохору Матвеевичу в деле хозяйствования оказался его личный друг и заместитель по директорству — Марк Талый. Подводя итоги месячных накоплений, Марк опорожнял накопления на дальнейшее целеустремленное расширение оборотов.

— Надо, чтобы колесо не кружилось впустую: пускай в истории остаются утолченные пласты, — говорил Талый.

— Друг мой! — взывал Прохор Матвеевич. — Если, к примеру, разорвать солнце и наделить каждого по кусочку, то, пожалуй, через час не осталось бы места, где обогреться.

Марк Талый особым натиском бесперебойных рассуждений перепутывал карты равномерного мышления Сокова, и последний, потерявши основную нить, не умел противоречить ему в дальнейшем. Одиночный разум Прохора Матвеевича, склонный к узкой практике последовательного обогащения, на дальнейшем этапе следования оказался предельным. Логика времени требовала торопливого размаха, а не тихого оседания. Марк Талый был подлинным представителем течения, которое ставило задачу тематической поспешности как цель производственной ударности как средства.