Когда подходил Прохор Матвеевич, Дробин вынимал из зубов трубку, вытирал мундштук чистым носовым платком и отвечал на приветствие кратким однозвучным возгласом, не склоняя головы.
— Обозреваете? — справлялся Прохор Матвеевич.
— Угу, — отвечал Дробин посредством носа.
— Умственно распределяете устройство стыков! — проникался Прохор Матвеевич, усвоивший соответствующие водопроводные термины.
— Угу!
— Водоразборные колонки тоже?
— Угу!
Затем Прохор Матвеевич из вежливости спрашивал, не нарушил ли он своим присутствием научного инженерского покоя, и, получив в ответ обычное «угу», неизвестно к чему относящееся, — отбывал для дальнейшего следования.
Дробин был молчалив по натуре вообще, а когда углублялся в долговременное размышление по определенной конкретности, он не воспринимал чужих слов разумом и односложно отвечал лишь на звуки.
Будто бы домашний попугай Дробина, изучивши характер инженера, в моменты его тяжелого размышления произносил:
— Дурракк!
— Угу! — не отвлекаясь от размышления, подтверждал Дробин определение глупой птицы.
От распределительных водопроводных зон супруги шли к баракам, где во временное жительство разместились землекопы. Там Прохор Матвеевич неизбежно встречался с Марком, имеющим определенный успех по части выявления надлежащего землекопского актива.
— Ух, и упрел я, Прохор! — восклицал Талый. — Одним словом, здесь культура и самобыт.
— Лебеда, Марк, без посева растет. Стебель сочный, а семя без зрелости, — замечал Соков.
— Противоречивый дух засел в тебе, Прохор. Обернись, не стоит ли за тобой болото? — рекомендовал Марк.
Прохор Матвеевич, действительно, осматривался и отходил на несколько шагов назад.
— Смотри, правда, сырость где-либо. А я ведь, друг, ревматизмом одержим.
Домой чета Соковых возвращалась тогда, когда над городом спускались сумерки и молчаливые работницы с потускневшими лицами волокли из-под горы воду, повесив ведра на коромысло.
Одержимый жаждой от долгого путешествия, Прохор Матвеевич останавливал одну из работниц и, припадая к ее ведру, отпивал воду крупными глотками.