Фабрики и заводы расположились на берегу, их небольшие, но стройные корпуса держали трубы торцом, дымя в беспредельность вселенной. Корпуса отличались красным цветом, а за ними лежали пустыри с оврагами, занесенными снегом.

По городским улицам тянулись бесконечные обозы, груженные железными балками, цементными бочками, тонким тесом и ящиками, наполненными гвоздями. Когда обозы замирали в движении, тогда копошились люди, наполнявшие улицы возгласами, расталкивали приземистые сани упорными плечами.

За городом на снежных пустырях ложились груды камней, штабеля цветистого кирпича, и лязг железных плашек нарушал молчаливый покой пространства. Подводы и люди вкрапливались мелкими движущимися точками, ползли по снежным пустырям, и снежное поле покрывалось тысячами нитей посеревших троп.

Улицы заполнялись говором крестьян, подвозивших грузы для подспорья в оборудовании металлургического гиганта. Мужики распахивали полы зипунов, стучали каблук о каблук и, засунув за пояс кнутовища, вертели цигарки.

Обнаружив многочисленное количество мужицких подвод на улицах города, Прохор Матвеевич чего-то оробел: он полагал, что зима — это долгое празднование мужиков, просушивающих суконные онучи над печкой и греющих голое брюхо на горячих кирпичах.

— Явно, что мужик погнался за длинным рублем, — произнес Прохор Матвеевич.

Зная множество русских пословиц, он тихо добавил:

— Мотри, не потеряй рубля короткого.

— Какие слова, Проша, ты про себя обронил? — полюбопытствовала Клавдия Гавриловна.

— Про мужицкую стихию, Клашенька, думаю, что мужик-де себя подведет и нас тоже.

— Верно, Проша, — согласилась Клавдия Гавриловна. — Ноне подвох пошел обоюдный. Где-то сказано: «Кто кого?»

— Вестимо, что мы — мелкую буржуазию! — бросил реплику Барабуля, нечаянно догнавший супругов.

Прохор Матвеевич вздрогнул от неожиданных слов, но, обернувшись, радостно приветствовал друга, протягивая последнему руку.

Будучи учтивым, Барабуля почтил первоначальным пожатием руки Клавдию Гавриловну, а затем уже поздоровался с Соковым.

— Ты думаешь, что мы — мелкую буржуазию? — переспросил Прохор Матвеевич.

Барабуля счел неуместным отвечать на прямой вопрос, заторопился вперед: он поспешал к обозам, чтобы отобрать краткое мнение мужиков об успешности проведения социалистического оборудования…

— Ну, вот! И этот, дьявол, обогнал! — обиделся на Барабулю Прохор Матвеевич.

Не разрешая по существу вопроса «кто кого», Прохор Матвеевич полагал, что лучше бы, если бы «никто и никого». Тогда бы, по его мнению, жирели мужики, согретые печкой, выпекая сдобные блинцы по будням…