Прохор Матвеевич встал, прошелся по кабинету, а затем сел на стул, стал тихо подводить итоги экономии в торговле, благодаря открытию Притыкина, и цифры показывали ему миллионы.

— А политическое сальдо каково! — воскликнул Прохор Матвеевич, когда Марк возвратился в кабинет. — Ведь, в, самом деле, мужик точность любит. Пойми, кто тогда его обмерит?

Сумерки заползали в окна, наводя леность на обитателей директорского кабинета. Прохор Матвеевич широко открыл рот и, зазевавшись, прикрыл его ладонью.

— Не зевай, Прошка! — раздосадовался Марк.

— А что?

— Понимаешь, твой Притыкин прохвост! Мое сердце революционера это чует.

Марк нервно зашагал по кабинету, проникаясь цифрами в уме касательно построения металлургического гиганта.

— Про кантик, черт возьми, Прохор, позабудь! — твердо произнес он.

6. УСКОРЕННЫЙ ХОД

6. УСКОРЕННЫЙ ХОД

Текущая весна опустошила полноводные реки, и тихая Отстегайка вошла в свои отлогие берега. Отстегайка опоясывала отдаленные восточные окраины и, пересекая сердцевину города, держала курс на запад. Берега реки соединялись мостами, сооруженными на излучинах.

Пустыри заросли бурьяном, зарождающимся без посевов и произрастающим без причин. Бурьян не погибал от произвольности солнца, и его цветение не осыпалось от дуновения ветров. Шла большевистская весна, с обильными потоками речей, с торопливой озабоченностью и глубинным проникновением: большевики затаптывали бурьян, так прочно обосновавшийся на пустырях.

Весной с железнодорожной станции Талый-Отстегайск в город тянулись вереницы людей, промышляющих отходом. Отходники шли группами, разделенные на специальные профессии.

Шли плотники с черноземных мест, с топорами за поясом, с пилами под мышкой и с сумками за плечами, где хранятся бельевая смена и хлебный запас. Шли тамбовские каменщики в красных рубашках и пока что незапачканных белых фартуках. Шли владимирские маляры и тульские кровельщики.

Пришли и обосновались на пустырях, затаптывая вместе с большевиками сочные стебли бурьяна…

По вечерам на пустыре оглашалась черноземная протяжная песня, подхваченная сотней задорных подголосков. Пели черноземные люди о грустящей девушке, шедшей по следам милого, проложенным на золотом песке.

Песня простиралась над пустырем, уходила за город, в отдаленные места, и отдавалась эхом по лесным окрестностям. В грустящие мотивы черноземных людей вливались залихватские переливы гармошки, позвякивание трензелей и бубенцов — музыкальных инструментов настырных туляков.

Под гармошку плясали рязанцы, добивающие остатки лаптей, подковыренных ремнями.