Люди жгли костры, пламя обагряло их лица, согретые и умиленные. Дым стелился над пустырем, путался в бурьяне и уходил до пределов облачной высоты.

По утрам пустырь оглашался визгом пил, стуком топоров, лязгом железа и приглушенными ударами упорных долбилыциков.

Бурьян постепенно сходил с пустыря, и люди по первоначальности строили для себя барачное жилье.

Прохор Матвеевич по утрам совершал обход пустыря и, обозревая барачное построение, угнетался его временным возникновением: он уважал все то, что впрок, построенные же бараки после сезона предназначались в снос.

Прохор Матвеевич, ввиду общей людской нерачительности, затосковал о пустыре, как о носителе долговременности.

Не одобрив движение деревни на отхожие промыслы, он угнетался кратким словом «отходник» как определителем текучести рабсилы.

— Пришли, дьяволы, скопом, а отойдут поодиночке! — ворчал он.

Углубляясь в изучение объективных причин, породивших опустошенное место в деревне, Прохор Матвеевич утверждал, что строптивые мужики, не восприняв в полной мере государственного регулирования в части доведения до отдельного двора плановых начал, пошли поголовно в отход. Он будто бы обнажал корни причин, подбивающие мужика на отход и объяснял их приход в город потерей интересов к земле как к прочной производственной базе.

Чтобы подтвердить свое заключение обоснованным доводом, Прохор Матвеевич имел попытку вызвать одиночных отходников на тон задушевного разговора, что ни в коей мере ему не удавалось.

Отходники отвечали на его вопросы уклончиво, не доверяя его благим намерениям: они замыкались в себе, явно чувствуя, что собеседник не там обнажает корень, где зиждется социальное зло.

Не теряя надежды в дальнейшем отыскать простолюдина для разговора по душам, Прохор Матвеевич, проходя однажды по улице, встретил человека с резким крестьянским обликом, но одетого в платье, приближающееся к городскому покрою.

Что-то неприметное лежало в лице того человека, высматривающего исподлобья, отчего лоб его покрывался морщинками. На тусклом челе того человека лежало нечто горделивое, и его обширный корпус облекался в пристойную форму. Борода того человека осеклась, но было приметно, что некогда она имела окладистый вид и встречный ветер не однажды трепал ее пышные пряди. Прохор Матвеевич припомнил, что этого человека он встречал где-то раньше, но в моменты, более обрамленные величием последнего, хотя, правда, тот человек и тогда не менял вида общей скромности и нарочитого простодушья.

Человек тот и тогда, и теперь явно хитрил, но Прохор Матвеевич, не приметив черты подобного рода, отнесся к нему почтительно, как к личности, чем-либо в жизни отличительной.