— Об Алешке.

— О ком?

— Об Алешке спрашиваю.

— Алешка? Какой Алешка? Ах, тот, что здесь стоял? А бог его знает. Попросил у меня закурить.

— И вы ему дали?

— Я не курю.

— Он проклят, и на каждого, кто знает это и все же общается с ним, также падет проклятие.

— Почему же вы меня сразу не предупредили? Ваш гид Йохевед начала было мне что-то рассказывать, но так невнятно, что я ничего не понял. Говорила о какой-то бумаге, подписях, милиции. Теперь я уже понимаю: это на него вы собираетесь подать бумагу, чтобы его не прописали? А как у него обстоит дело с паспортом, то есть какой у него паспорт?

— В том-то и дело, что паспорт у него такой же, как и у нас, чистый.

— Раз так, милиция ничем вам не поможет. Нет такого закона, чтобы его не прописали. Напрасен ваш труд. И если он такой злодей, как вы говорите, то лучше вообще не связываться с ним. Послушайте меня.

Матуш незаметно сгреб бумажки с надгробия, приводя все новые доказательства, чтобы убедить Гилела, что бумага с подписями ничего не даст, что, согласно закону, Алешку должны прописать.

— Тогда пусть издают закон, что злодеи не имеют права вернуться в те места, где они грабили и убивали. Если здесь не помогут, мы эту бумагу пошлем в Москву. Мы не успокоимся, пока не добьемся своего.

— Это, видите ли, совсем другое дело, — вздохнул Матуш с облегчением. — Я на вашем месте не пошел бы в местную милицию. Я б сразу отослал бумагу прямо в Москву, так как здесь, уверяю вас, это ничего не даст. Послушайте меня!

Выйдя со сватом из кладбища, Матуш спросил:

— А где теперь дети?

— Прогуливаются. Ведь ваша Эстерка никогда не была в местечке. Да, вот что: Манус вернулся из Летичева. Вы ему очень нужны. Вот почему я вас искал.

— Начинается!

— Что начинается?

— Не понимаете? Летичевские музыкантишки, наверно, просят надбавки.

— Ошибаетесь, сват. Народ здесь такой: они могут долго торговаться, но сторговавшись, держат слово. Реб Манус приехал совсем по другому поводу — ему нужен Давидка.