— Сюда, Гилярович, он не придет.

— Если не придет, значит, все, что он рассказал, сплошная ложь. Так и скажите ему.

— Наверняка ложь, вот увидите.

После ухода Наталии Петровны Гилелу начало казаться, что он, поддавшись словам этой тихой, озабоченной женщины, хочет, как и она, смягчить вину человека, с которым он, Гилел, породнился бы, если б не Алешка. Нет, пока он не узнает правду, свадьбе не бывать. Он, Гилел, не допустит этого.

Увидев Йону с мешочком для талеса[17] под мышкой, Гилел поднялся и пошел ему навстречу.

— Вы все захватили с собой?

— Кажется, все, — ответил Йона, развязывая мешочек. — Сейчас все придут, и ваша Шифра тоже.

— Я же вас просил, чтобы это пока осталось в тайне.

— Помилуйте, реб Гилел, никому я не разболтал! Человека, побывавшего на войне, не нужно, кажется, учить хранить тайны.

— Откуда же узнала Шифра?

— Ничего она не узнала. Когда я зашел к вам и принялся укладывать в мешочек талес, подсвечник, свечи, мне же надо было сказать ей, куда я все это забираю.

— Придумали б что-нибудь.

— Ох, реб Гилел, чтоб вы были здоровы! Конечно, придумал. Я ей сказал то же, что и свату вашему, так, мол, и так: у нас в Меджибоже будто издавна повелось за два дня до свадьбы благословлять молодых у могилы Балшема. Тогда ваша Шифра говорит: «И я пойду! Что я, не мать своему Либерке?»

— Ну, так и быть. А он что сказал?

— Ваш сват? Он настоящий сухарь — ему все равно, благословлять или не благословлять. Одно только его удивляет, говорит он, зачем на кладбище, где лежат расстрелянные. Я ему ответил, что таково ваше желание и что старому человеку надо уступить. Вы же, говорю ему, раз уступили, приехали из Ленинграда сюда, чтобы справить свадьбу.

Гилел оглянулся и сказал Йоне:

— Тот тоже скоро здесь будет.

— Кто? — не понял Йона.

— Тот самый, будь проклято имя его!

— Алешка?