— Какой Давидка?

— Внук фотографа Боруха. Без Давидки, говорит Манус, он не может обойтись. В наше время, говорит он, свадьба без аккордеона то же самое, что в былые времена свадьба без скрипки.

— Эммануил Данилович знает, что говорит. Поверьте, сват, привезти его сюда влетело мне в копеечку. Так идемте, сват, возьмем Мануса и отправимся к вашему фотографу. Как его зовут?

— Борух. Сомневаюсь только, отпустит ли он Давидку в Летичев. Ребенок ведь.

— Не отпустит? Тогда пусть ваши летичевцы едут сюда. Оплатим и это.

...Когда Либер с Эстеркой, утомленные ходьбой и жарой, вышли крутой улочкой к лугу и она увидела широко разлившийся Буг и далекие мельницы в пламени закатного солнца, усталости как не бывало.

— Скажи, Эстер, — спросил Либер, целуя ее в светло-голубые глаза, — ты довольна, что сюда приехала?

— Очень. Я же никогда не была в местечке. Смотри, Милан, как красиво заходит солнце. Небо сейчас такое, что кажется, будто смотришь на него в цветное стекло. Я бы так вечно стояла и все смотрела, смотрела. Здесь так красиво... И лес какой! Мы будем приезжать сюда каждое лето, да, Милан?

— Да, Эстер. Мои родители будут очень рады.

— Чем это твой отец так озабочен?

— Тебе это кажется. Он просто устал от предсвадебных хлопот. Ведь пригласили чуть ли не все местечко, да еще многих из колхоза...

— Зачем?

— Так у нас заведено. Представляешь, как отец замотался? А он ведь не молодой. Я так люблю своих родителей.

— А меня?

— Тебя? — Либер порывисто обнял Эстер и, крепко сжимая ее в своих объятиях, зашептал: — Вот так, вот так я тебя люблю.

— Милан, ты же меня сейчас задушишь!

— Моя милая Эстер!

— Мой любимый Либер! — Эстер громко рассмеялась, повторяя: — Мой любимый Либер! Мой любимый Либер!

— Не понимаю, чему ты смеешься.

Но Эстер не унималась: