Люба первая вскочила в кабину… Приняла на руки Егора… Устроила на коленях у себя, голову его положила на грудь себе. Петро осторожно поехал.
Потерпи, Егорушка… милый. Счас доедем до больницы.
– Не плачь, – тихо попросил Егор, не открывая глаз.
– Я не плачу…
– Плачешь… На лицо капает. Не надо.
– Не буду, не буду…
Петро выворачивал руль и так и этак – старался не трясти. Но все равно трясло, и Егор мучительно морщился и раза два простонал.
– Петя… – сказала Люба.
– Да уж стараюсь… Но и тянуть-то нельзя. Скорей надо.
– Остановите, – попросил Егор.
– Почему, Егор? Скорей надо…
– Нет… все. Снимите.
Петро остановился.
Егора сняли на землю, положили на фуфайку.
– Люба, – позвал Егор, выискивая ее невидящими глазами где-то в небе – он лежал на спине. – Люба…
– Я здесь, Егорушка, здесь, вот она…
– Деньги… – с трудом говорил Егор последнее. – У меня в пиджаке… раздели с мамой… – У Егора из-под прикрытых век сползла слезинка, подрожала, повиснув около уха, и сорвалась и упала в траву. Егор умер.
И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома… Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему слышное. Как в детстве, прижимался к столбам. Люба упала ему на грудь и тихо, жутко выла. Петро стоял над ними, смотрел на них и тоже плакал. Молча. Потом поднял голову, вытер слезы рукавом фуфайки…
– Да что же, – сказал он на выдохе, в котором почувствовалась вся его устрашающая сила, – так и уйдут, что ли? – Обошел лежащего Егора и сестру и, не оглядываясь, тяжело побежал к самосвалу.
Самосвал взревел и понесся прямо по степи, минуя большак. Петро хорошо знал все дороги здесь, все проселки и теперь только сообразил, что «Волгу» можно перехватить – наперерез. «Волга» будет огибать выступ того леса, который синел отсюда ровной полосой… А в лесу есть зимник, по нему зимой выволакивают на тракторных санях лесины. Теперь, после дождя, захламленный ветками зимник даже надежнее для самосвала, чем большак. Но «Волга», конечно, туда не сунется. Да и откуда им знать, куда ведет тот зимник?