– Ты-то вниз, что ли, хочешь?

– Я не говорил ишшо. Я думаю. И вы тоже думайте. А то я один за всех отдувайся!.. – Степан опять вдруг чего-то разозлился. – Я б тоже так-то: помахал саблей да гулять. Милое дело! Нет, орелики, думать будем! – Степан крепко постучал согнутым пальцем. – Тут вам не шахова область. Я слухаю.

– Слава те, господи, – с искренней радостью молвил Матвей Иванов, – умные слова слышу.

Все повернулись к нему.

– Ну, Степан Тимофеич, тада уж скажу, раз велишь: только это про твою дурость будет…

Степан сощурился и даже рот приоткрыл.

– Атаманы-казаки, – несколько торжественно начал Матвей, – поднялись мы на святое дело – ослобождать Русь. Славушка про тебя, Степан, бежит добрая. Заступник ты народу. Зачем же ты злости своей укорот не делаешь? Чем виноватый парнишка давеча, что ты его тоже в воду посадил? А воеводу бил… На тебя ж. глядеть страшно было, а тебя любить надо.

– Он харкнул на меня!

– И хорошо, и ладно. А ты этот харчок-то возьми да покажи всем – вот, мол, они, воеводушки-то: уж так уж привыкли плевать на нас, что и перед смертью утерпеть не может – надо харкнуть. Его тада сам народ разорвет. Ему, народу-то, тоже за тебя заступиться охота. А ты не даешь, все сам: ты и суд, ты и расправа. Вот это и есть твоя дурость, про какую я хотел сказать.

– Лапоть, – презрительно сказал Степан. – А ишшо жалисся, что вас притесняют, жен ваших уводю. Да у тебя не только жену уведут, а самого… такого-то…

– Ну, вот… А велишь говорить. А чуть не по тебе – дак и лапоть.

– Я не про то спрашивал.

– Дак вить если думать, то без спросу надо.

– Ты, Матвей, самый тут умный, я погляжу. Все не так, все не по тебе, – заметил Ларька Тимофеев.

– Прям деваться некуда от его ума! – поддержал Ларьку Федор Сукнин. – Как глянет-глянет, так хошь с глаз долой уходи…

Степан как будто только этих слов и ждал: заметно побледнел, уставился на Матвея.

– Ну, на такую-то гниду у нас ноготь найдется, – негромко заговорил он и потянул из-за пояса пистоль. – Раз уж все мы такие дурные тут, дак и спрос с нас такой жа…

Ус, как и все, впрочем, почуял беду тогда только, когда Степан поднял над столом руку с пистолью… Ус при всей своей кажущейся неуклюжести стремительно привстал и ударил по руке снизу. Грохнул выстрел: пуля угодила в иконостас, в икону Божьей Матери. В лицо ей.

Матвея выдернули из-за стола, толкнули к дверям. Степан выхватил нож, коротко взмахнул рукой. Нож пролетел через всю избу и всадился на вершок в дверь; Матвей успел захлопнуть ее за собой.

Степан повернулся к Усу… Тот раньше еще положил руку на пистоль.