– Где ж твое войско, крестник? – спросил он.

– На берегу стоит.

– Там полета только… Все, что ль?

– А у тебя сколь? Семьсот, я слыхал? Вот – семьсот твоих да полета моих – семьсот с полусотней. Вот мое войско. Пока столько… Скоро больше будет.

Корней вытер усы, промолчал.

Алена поставила на стол вино.

– Разливай, дядя Емельян! – Степан хлопнул по плечу рядом сидящего пожилого дородного казака. – Вынь руку-то из-под стола.

Дядя Емельян замешкался и смутился. Выручил его Корней. Взял бутыль и разлил по чашам. Но опять вышла заминка – надо брать чаши. Левыми? Не по-христиански. Половина сидящих продолжала сидеть.

Степан взял свою чару, поднял…

Старшина сидел в нерешительности.

– Кладу – вот. Выкладывайте и вы, не бойтесь. Или вы уж совсем отсырели, в Черкасске сидючи? Нас вить четверо только!..

Казаки поклали пистоли на стол, рядом с собой, взяли чары.

– Я радый, что вы одумались и пришли ко мне, – сказал Степан. – Давно надо было. Что в Черкасск меня не пустили – за то вам прошшаю. Это дурость ваша, неразумность. Выпьем теперь за вольный Дон – чтоб стоял он и не шатался! Чтоб никогда он не знал изменников поганых.

Выпили.

– Ты с чем приехал, Степан? – прямо спросил Корней.

– Карать изменников! – Степан ногой опрокинул стол. Трое его есаулов рубили уже старшину. Раздались выстрелы… В землянку вбежали. Степан застрелил одного и кинулся к сабле, пробиваясь через свалку кулаков, в котором был зажат пистоль.

– Степан!.. – вскрикнула Алена. – Они жа с грамотой царской! Степушка!.. – Она повисла у него на шее.

Этим воспользовался Корней, ударил его чем-то тяжелым по голове. Удар, видно, пришелся по недавней ране. Степан упал.

И опять звон ударил в голове. И ночь сомкнулась над ним. Не чувствовал он, не слышал, как били, пинали, топтали его распростертое тело.

– Не до смерти, ребятушки!.. – кричал Корней. – Не до смерти! Нам его живого надо.