– Похоже на то.

Изменения в нем и впрямь казались чудом. Он поправился, хотя все еще выглядел худощавым, и был выше Вероники, о чем она раньше не подозревала. Волосы у него отросли – черные, густые и прямые. Чуть ли не единственным, что девушка в нем узнала, были темные глаза и руки с длинными пальцами. На его лице сохранились следы пережитых страданий и, как она и опасалась, скорби. В эти дни вокруг было столько смертей и потерь, что Вероника подумала: избегать этой темы ни к чему.

– Я отправила ваше письмо, Валери. Не думаю, что вы получили ответ.

Он покачал головой, выпустил ее руку и отвернулся, чтобы положить вещи в холщовую сумку.

Вероника вспомнила, что она принадлежала британскому офицеру, умершему от ран. Они держали некоторый запас таких вещей в кладовке и использовали по мере надобности.

Валери потянул за шнурки на сумке и завязал их, прежде чем ответить:

– Благодарю за ваши усилия, мадемуазель, но ответа не будет.

– Почему вы так говорите?

Его голос прозвучал резко:

– Новости из Дранси очень плохие. Много смертей, мало еды… – Отвернувшись, он тихо добавил: – Вы можете не верить, но мне приснилась мать, которая рассказала это. Она недолго прожила в том месте.

– Я верю вам, – ответила Вероника: девушка, видевшая лица в кристалле, вряд ли могла отрицать силу сна. – Мне очень жаль.

Он поднял сумку и забросил ее на плечо.

– Они пришли в школу, – сказал он, – спросили, кто здесь евреи, кто цыгане, а потом забрали малышей. Те кричали и звали родителей…

– Как страшно!

– Думаю, не дожившим до этого времени повезло.

– Какая до ужаса печальная мысль!

– Мне жаль говорить это, но у меня не осталось надежды, мадемуазель.

– Тогда нужно найти что-то, что помогло бы вам жить.

– Мне остается только месть.

– Должно быть что-то большее, чем месть, – сказала она. – Я молила о чуде выздоровления Валери Ширака.