Кэйдар отобрал его! Разлучил их! Навсегда разлучил. Он ведь так и сказал тогда.

Ирида плакала поначалу, металась по своей камере-клетке, билась в дверь, но потом устала, поняла, что никто её не слышит и не услышит больше, и впала в знакомое ей состояние полной отрешённости и апатии. Внешний мир, замкнувшийся для неё на ребёнке, перестал существовать. Она лишилась главного, что давало ей силы жить, что наполняло смыслом её заботы и тревоги.

Если раньше она отказывалась есть потому, что смертью своей и своего ребёнка хотела отомстить Кэйдару, то теперь смерть казалась ей естественным финалом жизни, лишённой смысла.

Откуда ей было знать, что её ребёнок, её Тирон не забыл свою мать? Его еле-еле спасли, еле выходили. Лил три ночи провёл рядом с его кроваткой, почти не отходил, отпаивал мощными лекарствами. Но похудевший, ослабевший ребёнок упрямо отказывался принимать кормилицу и няньку. Он почти ничего не ел, много и часто плакал и очень плохо спал. Подпускал он к себе только Даиду и Кэйдара. Кухарке единственной удавалось хоть немного кормить мальчика, а вот Кэйдара он почему-то принял сразу, на его руках он только и засыпал, начинал плакать без него и успокаивался лишь при звучании его голоса. Может быть, он чувствовал кровное родство? Кто его знает? Кэйдар же, видя всё это, тешился глупой мыслью, что сможет заменить мать ребёнку, что своей заботой заставит сына забыть её.

Наивный, он и сам думал о ней постоянно, всё время спрашивал, как она там, не просит ли явиться своего господина, не готова ли вымаливать прощение. Разозлился, когда узнал, что Ирида снова отказалась есть, что она не двигается с места и даже не отвечает на вопросы надзирателя.

О, этот извечный конфликт двух сильных личностей! Кэйдар, сам человек с характером, независимый и очень сильный, не осознавая того, стремился и женщину рядом с собой видеть под стать себе, сильную, умную, с характером. Но, как всякий мужчина, он не мог терпеть независимость и гордость в женщине, которой обладает, ему хотелось почти инстинктивно подавить эту волю, эту независимость и гордость. Возможен ли компромисс в таких случаях? Вряд ли! Но этого понять они оба не могли. И пока выясняли, кто слабее, страдал их ребёнок. Он ещё не мог говорить, не мог рассказать, как ему не хватает матери, он мог лишь протестовать против той жизни, которая его окружала, протестовать своим поведением, своим равнодушием, своим плачем.

Это долго могло продолжаться, ведь Кэйдар был ещё тот упрямец, но Лил, мудрый, спокойный Лил, при осмотре мальчика сказал то, что запало в душу надолго: