— Империя… — Кэйдар хмыкнул с горечью. — Я теперь раб у арана, у варвара, а не Наследник. Рождённый быть рабом станет им рано или поздно.

— О, Кэйдар, хватит! — Лидас зажмурился. — Такое случается нередко. И вольнорождённые попадают в плен. На войне бывает всякое, зачем же сразу отчаиваться?

Сейчас нам надо думать о том, как выжить здесь, среди этих людей, думать о том, как вернуться обратно, а не упрекать Создателя за свою судьбу.

Кэйдар промолчал, всё в том же молчании смотрел, как Лидас ломает на половину хлебную лепёшку, удерживая её одной рукой и прижимая к груди подбородком.

Они оба жевали хлеб без аппетита, по очереди запивая его водой из чашки.

— Завтра нам надо будет вывезти солому с поля, — заговорил наконец Лидас, Кэйдар поднял на него глаза, в которых не было ничего, даже любопытства, одна тоска. — Нам дадут телегу и лошадь. Тебе придётся одному… Сам понимаешь… — Лидас чуть двинул локтем повреждённой руки. — Держал когда-нибудь до этого вилы в руках?

Кэйдар не ответил, будто не расслышал, и тогда Лидас добавил в заключение:

— Не сделаем — нам не дадут есть. Он так и сказал: не будет работы — не будет еды.

— Подавился бы он таким хлебом! — бросил зло Кэйдар. — Это не хлеб — одни отруби! Как для собаки…

Лидас в ответ плечами пожал. Кто, кроме него самого, мог знать, какого труда стоил ему этот хлеб? Весь день на ногах, на ветру, на холоде, бродить по заснеженному полю, когда каждый шаг болью отзывается в сломанной руке.

Хорошо хоть, воды из колодца можно брать сколько хочешь, никто не запрещает.

— А живёт он богато, действительно по-царски, — заметил вслух, лишь бы не молчать. — Усадьба большая, рабов много, скотины. Заблудиться можно с непривычки.

Нам с тобой надо к другим перебираться, поближе к огню. Здесь ночью холодно, — Лидас говорил, а сам вспоминал, как растерялся при свете дня, когда людей увидел, и усадьбу царя Даймара. Дома высокие, постройки всякие, какие из камня, какие из дерева, крытые дёрном и даже соломой.

Лидасу самому пришлось сегодня вечером загонять в коровник скотину, поэтому он уже немного ориентировался во дворе, но Кэйдар не спешил вживаться в новую жизнь, продолжал держаться особняком от всех: от рабов и от господ, и ещё он упорно продолжал носить аэлийскую одежду.

За оставшиеся дни до начала марта они много всякой работы успели переделать: таскали воду в поилку для овец и коров из колодца, чистили загоны, вывозили на поле навоз и золу и много ещё, много всякого. Им, чужакам, поручали самую грязную, самую тяжёлую и нудную работу, и почти вся она приходилась на Кэйдара. Он терпел, но Лидас чувствовал, чего ему это стоит, и боялся, что после очередной насмешки или приказа терпение его иссякнет. Он, конечно, старался всё время быть рядом, чтоб сдержать, предупредить возможный взрыв, но успевал не всегда. Часто лишь незнание языка спасало от неприятностей, когда дерзкие ответы Кэйдара никто не мог понять, а он не понимал смысла встречных насмешек.