Невелика цена для вечности.

– Скажи ещё пару слов о своём Освальде, – попросил Валенсо.

Экспиравит собрал в груди остатки своего дыхания и ответил резко:

– Он был в Культе Спасения, который возник в разгар болезни. Как и мы с Кристором и Лукасом. И да, Культ спас Юммир от мора червей; он выяснил, что, поглощая заражённое мясо, можно стать неуязвимым к проклятым паразитам. Но все культисты были людоедами. Главным образом потому, что им, де-факто, был я. Спасение стоило потери человечности для многих, кто последовал нашему методу лечения. Не только человечности – разума.

Я многие годы не покидал своего жилища. Но когда королевская чета пригрозилась сжечь заражённый город, начался хаос; они бросили свою резиденцию и меня, и я впервые столкнулся с людьми. Мне пришлось говорить с ними. И в глазах у дичи я неожиданно для себя увидел разум. И страх, конечно же. Я нашёл способ привязать к себе вас, тех, кто показался мне полезным. И заодно научился вашим манерам, узнал вашу мораль. Кристор и Лукас одними из первых поклялись мне своей кровью, что желают служить моей цели.

Я остался вампиром, но, по крайней мере, не безмозглым зверем. Освальд был единственным из Культа, кто считал, что это не моя стезя. Он хотел, чтобы я до конца был упырём, не подражал людям; и сам представлял из себя того ещё упыря. Для него вкушение плоти и крови не было необходимостью, как для меня: для него это всегда было принципом, поддерживающим его веру.

Да, он может уговорить толпу, но ещё он может убедить человека лечь под нож на кухонный стол. Это, конечно, спасло Юммир и всё графство. Но он не Дитя Ночи, не порождение тьмы. Он просто безумец среди вас – впрочем, единственный, кто испытывает ко мне не боязнь, а братскую любовь. И всё бы хорошо, но он мне не сородич, – с раздражением поведал Экспиравит.

Валенсо оторопел. Он немало грязи повидал, однако в основном это было связано с желанием чего-нибудь запретного – удовольствий, любви, денег. Но про поедание себе подобных, а тем более в целях спасения от мора, он слышал впервые.

Неуверенно он покачал головой, сцепил пальцы за спиной и устремил взгляд в пол. Несколько соломин лежали у входа, и он глядел на них, как загипнотизированный. Они молчали, пока Валенсо не заметил, что граф начал клевать носом. Тогда он подал голос вновь и глухо подвёл черту:

– Я тоже хочу увидеть этого человека. Пускай поможет местным перестать быть моей головной болью и стать твоей едой. А если потребуется, чтобы он отправился к своему Богу, я легко это организую.

На следующий же день после своего переезда Валь отправилась в Палату шахматной доски. Она была в боевом наряде. Надоело ходить с засаленными рукавами и грязным подолом, и потому она сменила платье на одно из своих баронских. Оно было лишено гербов, всё сшитое из однотонной кварцево-серой шерсти, тёплое, приятное к коже, с длинными рукавами. Традиционный высокий ворот грел шею сзади, а привычный крой с острыми плечами заставлял чувствовать себя лучше, чем раньше. Теперь, когда Эпонея не стоит рядом с нею, никому не придёт в голову думать, что это именно одежда баронессы.