Дыхание замерло, когда конь ступил на мост надо рвом. Копыта глухо стукнули раз, другой. Равнодушные лица стражей проплыли мимо. «Не узнали? Слишком устали на утреннем дозоре? Не иначе как Бог есть», – подумал Беласк и благополучно покинул пределы Летнего замка.

Как только он скрылся из их поля зрения, он погнал бедного коня галопом. Так, что за несколько минут домчал до Летних врат и вырвался в предместья. Где поскакал, как безумный, распугивая крестьян и простолюдинов, и разве что счастье рвалось криком из его груди.

Свободен! Свободен!

В горле бурлил надменный смех, а спина сама клонилась вперёд, чтобы побуждать мерина нестись во весь дух. Тряпичные поводья хлопали по его гнедой шее, косматая грива трепалась от каждого прыжка. По правую руку розовел вереск, по левую – мелькали приземистые домишки бедняков и мелких землевладельцев. Беласк был готов ворваться к любому из них и расцеловать каждое перепачканное лицо, одарить золотом и несметными богатствами, отменить все налоги и хоть самому пойти возделывать почву!

Он так гнал коня, что очнулся лишь тогда, когда колени его перепачкались пеной из его рта. Преданный скакун был готов помереть за человека. Прямо как Сопротивление.

«Ты мне ещё нужен, ты ещё должен дотащить меня до Бистра», – любовно подумал Беласк и потянул за поводья, замедляя его бег. – «Конечно, породы в тебе нет, но ты хоть как-то с этим справишься». Мерин успокоился, однако шагал уже с трудом. Его дыхание отдавалось хрипами под ногами седока. Но Беласк смотрел лишь вперёд, в сизый простор предгорий своего родного острова, и ветер пел для него слаще дочкиного сопрано.

Знакомые края радовали глаз. Проталины чернели в снегу конных пастбищ Умбра. Блёклый свет тёплого января пробивался поначалу, а затем померк под толстым слоем чёрных туч. И деревня Бистр, окружённая блуждающими табунами лошадей, коз и овец, встретила герцога малолюдностью и молчанием.

Он повернул коня к первому дому с крышей из тёса и бодро спрыгнул у самого крыльца. Скакуна он даже привязывать не стал – бросил так. Стучать тоже не пришлось; дверь раскрылась ему навстречу сама, и на улицу вышла целая семья златоглазых островитян. Возглавляемые сморщенными стариками, они почему-то высыпали к Беласку и остановились напротив него шагах в трёх.

– Ну, доброе утро? – выдохнул герцог Видира и упёр руки в бока, не понимая, что за церемонию они решили устроить. Их лица были ему смутно знакомы – кажется, эти люди относились к мелкому дворянству за пределами Брендама. Неужели они так счастливы его освобождению? Что там Эпонея такое наплела этим глупцам, что они так подобострастны?