– Ты уничтожил нас, раздавил и смешал с грязью, – надрывалась Валь. – Но ты всё же не получил того, чего хотел. Таков Змеиный Зуб! Всё это время Эпонея твоя была у тебя под носом, здесь, под личиной баронессы, а чародейкой твоей была сама баронесса! И ты… ха-ха! Ты… ты всё это время верил идиотским моим придумкам, ты слушал их, ты следовал им, а она тем временем мутила шашни с Лукасом, твоим… ха-ха! Твоим братом! А-а-а! – и Валь взвыла от исступлённого торжества над попранным противником. Готовая поплатиться теперь за всё, потому что видела его онемевшее, глупое лицо. Был он с нею в любви во сне или наяву, теперь всё едино. Теперь Эпонеи нет, и никогда ему не вкусить истинной, желанной победы.

Как и ей больше никогда не стать Благородной коброй, Вальпургой Видира Моррва.

Мгновения шока прошли, и Экспиравит с хрустом смял письмо. В глазах его начало закипать бешенство:

– Как смеешь ты… – зашипел он.

– Это я, я, от начала и до конца прятала её от тебя, убивала, врала прямо в лицо тебе и твоему Валенсо! Я делала это всё ради острова. Ради того, чтобы нас освободил Адальг. Жалко только, что у него не получилось. Но изо дня в день я только и ждала момента, когда настанет твой смертный час. Сейчас уже никто ни в Эдорте, ни в Брендаме не поймёт. Они все сочли меня профурой, слабачкой, что переметнулась к тебе. Но нет, я осталась дочерью Змеиного Зуба. Самонадеянной, попранной, глупой. Но ничего я на свете так не хотела, как того, чтобы ты сгинул, ты и твоя орда головорезов. Я знаю, что ты сделаешь со мною. Разорвёшь меня на куски. Но Рендр меня не забудет. Невзирая на то, что я натворила, заглянув в мою душу, не увидит он тщеславия и неверности. Он будет знать, что я умерла во имя него. Змеиный Зуб – это всё!

– Замолчи! – рявкнул Экспиравит и ударил кулаком по столу. От неожиданности Валь прикусила язык и отскочила от него, стукнулась лопатками о книжную полку. Ей уже было не избежать кары. И его воспрявший в мощи силуэт распахнул когтистые руки. При всей отваге она не могла встречать свою гибель со смехом, она сжалась, потонув в его тени, но не отрывала от него глаз.

Его черты расплылись, стали чернее, его поглотила первозданная темнота. Лишь глаза ярко горели кровью посреди захлестнувшего комнату мрака. Молниеносным рывком он занёс над нею руку. И замер, держа острие когтей прямо над её головой.

Медленное, садистическое успокоение постепенно возвратило его к привычному облику.

– Вы все на этом острове – лжецы, подхалимы, не знающие ни чести, ни обещаний, – еле слышно процедил он. – И ты пользовалась моим милосердием, попирая еженощно клятву о служении, что дала мне. Я не терплю клятвопреступников. Но не хочу… не хочу… – его рука соскользнула в сторону. А сам он, поглядев на притихшую Вальпургу сверху вниз, прошипел: