Она, как статуя, стояла и зорко следила, чтобы вся свита тайного советника покинула Вой. Вся остальная прислуга, должно быть, была им распущена, поэтому все лица были ей не знакомы. И лишь тогда, когда они уехали, прихватив даже сторожа, она вздохнула спокойно. И с извинением посмотрела на Сепхинора.

– Прости, мой хороший, что тебе пришлось столько пережить, – прошептала она. Её медовые глаза ярко заблестели от влаги, словно хрусталики на люстре в приёмном холле. Она была такой несчастной. Будто бы стала меньше ростом без своих красивых цветных платьев, без короны из кос, с серостью отчаяния на щеках. Сепхинор взял её холодную руку и сжал её в своих пальцах. И сказал ей твёрдо:

– Твоей вины в этом нет, ма. Я ничуть не пострадал. Но многому научился.

– Ты такой славный мальчик. Ты не заслужил такую мать.

– Ма! – он стиснул её ладонь крепче. Но затем, поразмыслив, решил зайти с другой стороны. И сказал:

– Мне безразлично, о чём треплют эти неумные люди в городе. Я тебя знаю, и ты меня знаешь. Нам не надо друг другу объяснять, что мы хотели как лучше. Потому что мы правда хотели. А сейчас ты бы лучше подумала о том, что мы тут будем делать. Какие комнаты займём и где отыщем ружьё на случай, если нужно будет от кого-нибудь обороняться. А потом разожжём камин, сядем у него и будем пить чай с малиной. Идёт?

– Сепхинор, – умилённо прошептала Валь, и слёзы побежали по её щекам. Но она решительно смахнула их, подняла с пола свою сумку и указала сыну в сторону галереи:

– Пойдём туда. Там, за картинами и доспешными стойками, была моя спальня. Она не хозяйская, а скорее детская. Но под её окнами цветёт жасмин. Надо только открыть окна, и… мы дома.

В комнате всё оказалось разворочено и перепачкано развратными дамочками. Но Валь не собиралась проигрывать им все те нежные чувства, что испытывала к затенённой жасмином комнатке. Она засучила рукава, с помощью Сепхинора сняла всё постельное бельё и замочила его в прачечной. Затем мальчик пошёл искать малину и хворост, а она взялась за мойку и уборку всех уголков Воя. Каменного, неприступного снаружи, и обитого мягким ореховым деревом изнутри. Отошли какие-то из гвоздиков, запылились золотые рамы, намело прошлогодней листвы на ковры в закрытых галереях, куда не заходила прислуга. Но это были мелочи по сравнению с отвратительными следами пребывания Валенсо. Валь и не предполагала, что он такой извращенец. Он развлекался со своими девками на кухне, на канапе, во всех спальнях и даже на чердаке. Может, и хорошо, что ей не пришло в голову извещать Эми о своём отъезде. Верная подруга поспешила бы помочь ей с этими досадными поломками и пятнами, и Валь помирала бы со стыда.