Шмыгнула носом. Облизала соленые губы и тихо, но твердо сказала:

– Я хочу расстаться, Шон.

С минуту он буравил меня хмурым внимательным взглядом, потом покачал головой.

– Хорошо, – его голос звучал сухо, безжизненно. – Если ты этого хочешь.

– Хочу, – снова всхлипнула я и покинула «крепость».

Ноги сделались ватными, в ушах шумело, но я каким-то образом смогла добраться до своей комнаты. Пока шла, размазала ладонью по лицу слезы, поморгала, мечтая прийти в себя, а затем, оказавшись в пустой комнате, обхватила руками плечи, стиснула зубы, чтобы не разреветься и задрожала в беззвучном плаче. Перед глазами все плыло от слез, я то и дело шмыгала носом. Обстановка пентхауса давила на меня, хотелось как можно скорее покинуть его и вернуться в свой дом, не такой шикарный, как жилище Шона, попроще, поменьше, но зато собственный. И уже там, оставшись наедине с собой, расслабиться и дать волю слезам.

Дрожащими непослушными пальцами принялась складывать вещи. Концентрация внимания и объем кратковременной памяти снизились, и это нехитрое дело мне давалось с трудом. Я забывала, что нужно положить в чемодан, что туда уже кинула и что еще, а главное, где нужно пойти поискать. Руки опускались, и в какой-то момент я, выронив платье, рухнула на колени.

– Вот, возьми, выпей. – Шон протянул мне стакан с виски.

Даже не заметила, как он вошел. Быстро опустила голову, чтобы скрыть заплаканное покрасневшее лицо, но стакан приняла.

– Спасибо.

Отхлебнула немного – и дурманящая обжигающая жидкость растеклась по горлу, даря желанное облегчение.

– Что мне сделать, чтобы ты осталась? – неожиданно спросил Шон.

Я медленно повернула к нему голову и сдавленно прошептала:

– Объясниться. Мне нужна правда.

Шон стиснул губы, напрягся.

– Правда? Она что-то изменит?

– Не знаю. Но я хочу удостовериться, что влюбилась не в подлеца.

Шон никогда, никогда ничего не делал просто так. Если он украл мой проект, то наверняка у него имелись веские причины для этого. Не мог же он поступить так со мной только из-за того, что увидел возможность и не побрезговал ею воспользоваться. Конвертер ведь был слишком личным, интимным. Как и наш ночной разговор. Может, у него были какие-то сложности в Пантеоне или еще что… Он ведь ничего не рассказывал. Но тогда почему просто не попросил поделиться идеей? Я бы ему с радостью ее отдала…

Шон окинул меня хмурым взглядом, в голубых глазах искрило сомнение, но сдержанность перевесила чашу весов, и он молча вышел из комнаты. И с его уходом едва зародившаяся в груди надежда, что еще все можно исправить, угасла.