— Это Вуди, — говорит Лиса, когда зверь отворачивается. — Он охраняет край страны и заодно приглядывает за фениксами. Иногда они так и норовят сцепиться друг с другом в смертельной схватке.

— Кто он? — спрашиваю я. — Оборотень?

— Да. Платиновый лис. Правда, сейчас он, наверное, уже больше зверь, чем оборотень. Когда Лукас впервые привёл меня сюда, Вуди уже больше полусотни лет не трансформировался.

— Почему?

— Это был его выбор, — произносит кто-то с другой от меня стороны.

Из-за спины выходит Лукас. Голый по пояс, в одних только штанах, подкатанных до колен.

— Мама рассказывала, он был стражем. Как ты, — Лукас бросает на меня быстрый взгляд. — Защитником. Говорят, что-то с ним случилось… Что-то его сломало.

Я слежу за цепочкой оставленных на песке звериных следов, за тем, как медленно качается пушистый хвост Вуди, как он легко трясёт головой. После стольких лет, помнит ли он, каково это — быть человеком?

— Как долго живут оборотни?

— Если они ведут человеческую жизнь, то стареют лет на тридцать позже людей, — отвечает Лукас. — Отведённый таким, как Вуди, срок может исчисляться веками.

Его голос холодный и напряжённый. Существуя с фениксами бок о бок, я заметила, что они не очень любят демонстрировать эмоции: ни хорошие, ни плохие. Именно поэтому буйный Зоул вызывает на общем фоне настоящий диссонанс. Он словно единственный, кто по-настоящему понимает смысл слова «жить».

— Могу задать личный вопрос? — интересуюсь я, оборачиваясь через плечо и выискивая глазами Зоула.

Вот он, строит с Ваней что-то похожее на песочный замок.

— Конечно, — произносит Лиса.

— Кем был отец Зоула?

Такой юный, шустрый, с вечной улыбкой на лице, Зоул — будто призрак из прошлого: Кирилл и Даня в одной фигуре.

— Человеком, — отвечает Лиса. — И иногда мне кажется, что он был единственным мужчиной в жизни матери, которого она по-настоящему любила.

* * *

Не утруждая себя тем, чтобы хотя бы приблизительно высчитать по разнице во времени который сейчас у нас час, Дмитрий взрывает звонком на наладонник комнату, где мы спим, в середине ночи. Ругаясь, на чём свет стоит, я накрываю лицо подушкой. Слышу чьи-то шаркающие по каменному полу шаги, щелчок зажигалки и едва различимый треск фитиля свечи в лампе. Затем стук чего-то упавшего.

Приглушённое хихиканье. В ответ неразборчивое ворчание. И наконец знакомый писк кнопки приёма связи.