— Аполлинария!

Приказной тон, требующий мгновенного повиновения. Я уже знаю, кто это, а потому сразу оборачиваюсь. Авель стоит между двумя защитниками, расположившимися у входа. Скрестил руки на груди и сверлит меня своим леденящим душу взглядом.

Не знаю, чего он от меня ждёт. Хочет, чтобы я встала по стойке смирно или может отрапортовала по поводу причины своего глупого поведения?

Сейчас Авель — меньшая из моих забот. Я снова обращаюсь к химере.

— Что с вами происходило?

— Начали нападать друг на друга… Он говорил что-то про генетический сбой, про отторжение клеток, про…

Химера тяжело вздыхает. Это у неё получается не с первого раза, и я понимаю — конец близок. У нас осталось едва ли больше пары десятков секунд.

— У тебя есть имя? — спрашиваю я.

— Д… Дрио…па.

— Дриопа, — я улыбаюсь, пытаясь вложить в этот жест то, что хотела бы увидеть сама, будучи при смерти — надежду. — Всё будет хорошо.

Дриопа кивает. Её ресницы вздрагивают в последний раз. Зелёные глаза цвета летнего луга, цвета спелого лайма, цвета новогодней ёлки гаснут… Я видела столько смертей там, в церкви, но почему именно что-то окончательно во мне ломает?

— Аполлинария, — снова зовёт Авель.

Молча встаю, продолжая смотреть на Дриопу. Нимфы — вечно молодые и прекрасные создания, дети природы, потомки стихии, выглядят такими невинными. Они не заслужили всего этого.

Никто не заслужил.

— Что ты себе позволяешь?

Сжимаю челюсть. Авель не получит от меня ни извинений, ни объяснений. Единственное, что он может ожидать — это пожелание идти к чёрту.

Завожу руки за спину, разворачиваюсь, слегка покачиваясь. Боль в плече ощущается как единственная постоянная переменная. Она отрезвляет.

— Она почила, директор, — сообщает куратор миротворцев, имея в виду химеру.

Авель удовлетворённо кивает. Желание вмазать ему со всей дури растёт в геометрической прогрессии.

— О чём ты с ней разговаривала, Аполлинария? Что спрашивала?