— Друг, — отвечаю я.

Но не встречаю поддержки на лицах. Им, наверное, друг-то и не нужен. Химеры запрограммированы на ведомость; Рис — их хозяин, и другие отношения они не воспринимают.

— И единственный шанс на победу, — добавляю. — Ваш лидер хочет видеть воинов, и вы должны показать ему, что готовы на всё ради него.

Химеры начинают реагировать на мои слова. Они подходят ближе, выстраиваются произвольным клином. Вперёд выходит высокий крепкий мужчина.

— Мы готовы, — говорит он.

За его спиной в широком и изящном движении расходятся чёрные крылья сирены. И это кажется мне самым прекрасным из всех творений Риса. У сирен никогда не рождаются мальчики — это заложено генетикой. А потому передо мной сейчас — редчайшее из чудес.

— Научи нас, — в разговор вступает совсем ещё мальчик, стоящий по правую руку мужчины.

В нём очень много от волка. Кофта без рукавов открывает покрытые шерстью предплечья. Голубые глаза сияют ярче освещённого солнцем неба над нашими головами.

— У нас есть оружие.

Мужчина-сирена делает шаг в сторону. Построенный клин расходится, открывая мне скинутые в гору мечи, топоры, ножи, пистолеты, шесты. Я смотрю то на оружие, то на химер. В конце концов, после долгого молчания и раздумий, развожу руками.

— Разве оно необходимо? Вы сами намного сильнее и смертоноснее любого из них.

А ещё, если химеры не станут пользоваться чем-то, кроме своих когтей и клыков, шансы стражей значительно увеличатся.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает лысая женщина.

Я прокручиваю в голове все уроки контактных и бесконтактных боёв, все спарринги, через которые проходила Аполлинария. Пытаюсь мысленно примерить их на химер, тем самым некоторые приёмы отметаю сразу. У меня нет времени на то, чтобы составить план тренировки, да и инструктор из меня, что уж говорить, никудышный.

Но деваться некуда, и мне приходится импровизировать.

— Вы покажете, что умеете, а я расскажу, как это использовать, чтобы защитить своего хозяина, — говорю я.

— Как тебя зовут? — с задних рядов вперёд выходит девушка.

Смуглая кожа, жёлтые волосы, знакомое лицо. Грудь сдавливает, и несколько секунд, в течение которых проходит удивление, я не могу вдохнуть.

Ставлю на что угодно — передо мной сейчас родственница Бронберта.

— Аполлинария, — отвечаю.