Адияль выслушивал нотации дяди Фирдеса, низко понурив голову. Потом Адияль поднял голову, посмотрел чётко в глаза всех присутствующих и в каждом увидел страх, такой, какой бывает, лишь когда ты не способен помочь кому-то очень дорогому. Затем произнёс, сухо и устало, едва выговаривая фразы:

— Спасибо вам. И простите, я повёл себя низко. — Пауза. Все ожидали продолжения, которое непременно должно было последовать. — А теперь, отец, я прошу тебя перевести меня в другой полк. — После этих слов все застыли в изумлении, челюсти отвисли, глаза широко раскрылись.

— Что?! — тут же выдал Вэйрад, обезумев от заявления сына. — Эди, что с тобой в конце-концов!

Вэйрад сначала покачнулся, а затем дав маленький кружок вокруг себя, повалился. Благо, Отсенберд успел ухватить его. Зендей, неслабо напугавшись, в эту же секунду выбежал в коридор и подозвал лекарей. Спустя десять минут после помощи докторов Вэйрад очнулся.

— Вон отсюда! Зайдёте, когда я скажу! — вырвалось у Фирдеса в адрес Адияля и Зендея.

— Как ты? — спросил Отсенберд, заботливо поправив подушку Вэйрада, а затем, по просьбе самого Леонеля, помог тому привстать.

— Всё в порядке. Минутная слабость. Обморок на почве потрясений. Ничего страшного, — ответил Вэйрад, протирая глаза.

Наступило молчание, изредка перебиваемое пением птиц за окном. Корпус находился за городом, поэтому шумной людской суеты здесь не наблюдалось.

— Фирдес, знаю я, что с Адиялем.

— Что? Как ты…

— Со мной было то же. После смерти Агаты, когда я оставил детей у Эверарда Медбера. Тогда я, сказав, что еду исполнять долг перед государством, на самом деле желал убежать от реальности, не оглядываясь. Каждую минуту, когда в глазах я видел мальчиков… вспоминал её. И со мной происходило страшное. Сердцебиение ускорялось, дыхание учащалось, руки дрожали, не контролировались мною. Это сущий кошмар… Не знаю я, что это было такое.

— О Боже… Тогда ты писал письма в лагерь по ночам, чтобы…

— Да, Фирдес. Чтобы ни ты, ни Дориан не видели этого. Я всегда винил себя за смерть Агаты. И всегда винил себя за то, что оставил детей без их матери, а затем и без отца. — Голос задрожал, как и губы. Отсенберд, увидев это, положил руку на плечо товарища в привычной уже для себя манере (так он пытался оказывать поддержку, ведь словами он этого выражать не умел). — Я в норме. С моим младшим сыном то же самое, что и со мной. Я знаю, я вижу, чувствую. Все его действия нацелены на то, чтобы заглушить боль в душе. Но он запутался… как и я когда-то.

— Может, ты поговоришь с ним?

— Думаешь, он станет слушать?