— Да, но не преувеличивай мое влияние. Как бы не ты, я б тоже не присутствовал сейчас здесь.

Лисан, уже не замечая ни себя, ни времени, ни голосов, ни взгляда настороженного отца, любовалась пепельноволосым юношей с голубыми глазами, сидящим прямо по ту сторону такой большой и непреодолимой преграды в виде обеденного стола. Кроме того, её поразил тот факт, что Адияль, несмотря на крутой и непримиримый нрав отца, сохраняет стойкость.

— Любопытно! Значит, и звание вручили достойное, не так ли? — спросил Лузвельт.

— Я лейтенант армии Невервилля, господин.

Назар Лузвельт, уже не сдерживая вырывающийся смешок, ухмыльнулся, добавив:

— Действительно, достойное звание!

— Отец! — пылко возмутился Мендель. — Довольно!

Лисан, очнувшись от внезапно настигшего её транса, испугалась. В первую очередь за то, что теперь уже точно эти стены не смогут избежать острого конфликта, а возможно — и унизительной ругани.

— Сын, кажется, ты немного забыл, с кем ты говоришь. Не позорься сам, не позорь меня, — он встал, бросив устрашающий взгляд на сына, и провел глазами до коридора, ведущего в гостиную. Жест был ясен, и перечить ему не рискнул бы никто.

Мендель, жалостливо посмотрев на товарища, безмолвно желая ему удачи и терпения, сказал своей сестре:

— Пошли, Лисан, узнаем, как дела у господина дэ-Луа.

Они вышли, оставив Назара Лузвельта наедине с Адиялем.

— Пройдёмся в мой кабинет, друг?

Леонель, понимая, что выбора на самом деле не предоставлено, кивнул и пошёл за хозяином дома.

Комната, в которой проводил больше всего времени барон, выглядела просторно, хоть и пыльно. У каждой стены стояли стеллажи с книгами, стол был завален документами и письмами, а в самой середине лежала медвежья шкура. Барон Лузвельт попросил Адияля не вставать грязной обувью на неё.

— Сейчас мы наконец-то можем говорить начистоту. И я сразу же скажу: ты мне противен, — произнёс с немалой долей отвращения Назар Лузвельт.

— Почему? — скупо и бесстрастно задал вопрос Леонель.

— На это есть две основные причины. Первая: ещё с того нашего разговора я понял, что ты слабохарактерный плаксивый солдатик, который, возможно, и пережил немало, однако думает, что в этом повинен кто угодно, кроме себя самого. Да, ты можешь выставлять себя жертвой, если тебе так легче, и тогда я отнёсся к тебе несколько мягче лишь потому, что ты не претендовал на мою ангельски чистую и безупречную дочь. И здесь я перейду ко второй причине. И не буду лукавить, она гораздо весомее для меня, чем первая. Я безумно богат, а мои дети — наследники всего того, ради чего я жизнь свою отдаю. И понимаешь ли, для меня очень важно, чтобы они не только жили в достатке за счёт моих стараний, но и воздвигли свою империю. Для этого я их воспитал гиенами, которые готовы и научены рвать глотки дешевкам и пустышкам, которые могут и будут топтать головы своими ястребиными ногтями для приумножения капиталов. — Адияль внимал каждому слову, но лицо его не изменялось. Только голубые глаза говорили за их владельца: чудовище. — Не смотри на меня так. Я не жесток к людям и не настолько алчен, как лорд Дезевон. И уж тем более не настолько кровожаден.