— Прошу, Адияль, простите меня и нашу семью за такой ужасный приём и за такое обращение к Вам… Я… я лично приношу извинения… И… и если вы бы стали столь добродушны и… поняли бы меня… нас!.. — резко замолвила она, обрываясь, краснея и бледнея, переставляя ноги с с позиции на позицию, словно танцуя.
— Не стоит, не стоит! Вольно Вам! Остановитесь! Конечно же я всё понимаю… И, постойте… мне бы хотелось сказать Вам что-то крайне важное…
Примерно с минуту стояли они, глядя друг на друга под светом ясной ночи, не двигаясь, мертвенно, словно фарфоровые фигурки. Лишь груди обоих шли ходуном, будто при каждом сокращении сердца они пытались соединиться — тянулись друг к другу, а затем вновь возвращались к исходному положению.
— Я влюблен в Вас, — наконец выдал Леонель.
Очередное молчание, перебиваемое только ветром, который выл где-то на просторах безжизненных полей Лерилина, уханьем сов, характерным металлическим скрежетом фонаря, покачивающегося от ветра, и непрерывным биением двух влюблённых сердец.
— Я, кажется… тоже люблю… Вас… Однако, странно всё это.
— Я и сам не понимаю, что происходит со мной…
— Я вовсе не про это! Как же возможно влюбиться в человека, не зная его души?.. Разве это верно?..
Адияль замешкался. Он и сам задавал себе аналогичный вопрос, но ответа на него не находил.
— Я не знаю, каково это любить, но я бы хотела… И… думаю, будет это правильно, если… мы сначала попробуем начать с тесного общения… ведь так гораздо лучше понять друг друга, нежели… нежели сразу бросаться в омут чувств… столь неясных и таинственных!
— Да, да, разумеется! — ответил Адияль, не дожидаясь окончания реплики Лисан. — Я солидарен с Вами и полагаю, что узнать друг друга крайне важно перед чем-то… более, скажем, серьёзным… — Леонель был и в восторге, и в смятении от того, откуда в его скромном солдатском лексиконе вообще могли взяться такие обороты речи, нехарактерные его обществу совершенно. Но потом пришёл к выводу, что благодарить за это стоит его друга Артура Дебелдона, в высшей степени начитанного человека.
— Так давайте же прямо сейчас и начнём! Вы посмотрите, какая волшебная звёздная ночь! Не так ли? — с радостью, но сдержанно и аккуратно завопила Лисан.
Так они беседовали, прижавшись спинами к сухому деревцу. Говорили о разном. Делились жизненными историями, приключениями. Лепетал, в основном, Адияль. И время от времени, когда он начинал о войне, Лисан бледнела, тряслась и даже порой просила перейти к другой, более мирной теме. Она же, как правило, говорила мало и сдержанно. Чаще о своих братьях, о многочисленных семейных друзьях, о себе — почти ничего. Леонель пытался вытянуть из неё слова, скажем, более эгоистического характера, но безрезультатно. Однако и того, что говорила Лисан Лузвельт о своей семье, её щепетильного отношения к родным и близким было достаточно, чтобы с уверенностью заключить: она действительно