Тогда.

Или вот сейчас придумалось. Всего-навсего больная фантазия. Ведь с головой-то неладно. Давно неладно. Чего уж теперь.

— Ты спросила, я ли тебя позвал. А я… я не сумел сказать ни слова. Кивнул только.

— И я подумала, что могу тебя убить, — её голос ничуть не изменился за годы.

— Ты где?

Этого шиповника много. Он разросся, порой взрезав мрамор и гранит, опутал статуи и, опираясь на колонны, добрался до потолка, чтобы свесится с него сизыми плетями.

Смешок.

И горький такой.

— Ты меня не убила.

— Нет. Я подумала, что скучно… ты бы знал, до чего скучно сидеть тысячу лет на одном месте. А ты был забавным.

— И ты мне помогала… учиться. У меня никак не получалось понять, чем же одни демоны отличаются от других.

— Просто в твоей книге половины не хватало.

Голос раздается словно со всех сторон разом. Это иллюзия. В зале хорошая акустика, удивительная даже. И поэтому голос её звенит. Тогда он и очаровал тем, что показался похожим на колокольчики.

— И другие не лучше.

— Какие уж уцелели. А что нет, то пришлось писать по памяти, — Ричард остановился перед выбитой в камне линией. Неглубокая, в полпальца.

Непреодолимая.

— И ты стала учить меня. Отец… радовался. Он не видел зеркала. Почему?

— Потому что ты этого не хотел.

И она осталась прежней. Прекрасная и ужасная. Или наоборот? Тот же страх, тот же холод по спине. И колени привычно немеют.

— Я?