Эл, болтавший без умолку с Иридионом, неожиданно резко обернулся к приунывшей Настасье.
– Идём! – сказал он, протянув услужливо руку.
Настя даже растерялась от столь внезапного предложения. В проницательных серых глазах Эливерта плясали озорные искорки, он улыбнулся с несвойственным ему добродушием.
– Идём! – игриво усмехнулась в ответ Настя, и с царственным видом они прошествовали к танцующим.
***
Романова не боялась опозориться. Она уже посмотрела, как танцуют другие, и готова была повторить несложные движения.
Во-первых, некогда Настя занималась танцами, во-вторых, она чувствовала, что эти движения так же близки и понятны её душе, как и всё в этом мире.
Тёплые руки Эливерта мягко сжали её ладони. Он подмигнул лукаво.
И началось плавное скольжение по залу, от которого восторженно затрепетало сердце, и пошла кругом голова. Иногда из общей маскарадной пестроты вдруг проступало чьё-то знакомое или не очень знакомое лицо.
– Мне кажется, на нас все смотрят, – призналась Настя Ворону.
– Тебе не кажется. Гляди, Корви уже краснее, чем его камзол! Сейчас взорвётся от ярости, лопнет, как переспелый гриб-дождевик. Доставим старой жабе ещё немного
Настя вопросительно приподняла бровь, глядя в светлые лукавые глаза атамана.
– Мы ведь влюблённая пара, моя дорогая, не забывай! Добавим огня в наш танец, пусть искры страсти сверкают в каждом движении, в каждом взгляде! Пусть Корви удавится от зависти, и не только он, – Эл порывисто притянул её за талию и шепнул, скользнув по коже знойным дыханием. – Подыграй мне, ненаглядная моя!
– Ой, ли! Может, ты просто меня дурачишь? Тебе эти забавы нужны, чтобы подразнить публику или подобраться поближе ко мне? А? Я не права?
Эливерт рассмеялся весело.
– Почему бы не совместить приятное с вдвойне приятным? Ты ведь пришла сюда веселиться – так долой скуку! Покажем, на что мы способны. Пусть Лиэлид на время забудет о покое, и её гости-снобы тоже!
– Ты неисправим. Это мне в тебе и нравится! – беспечно заявила Настя, обвивая руками его шею.
Она приняла игру. Ведь это было так весело. Теперь всё обращалось в забаву, теперь к месту были любые слова, и можно было не смущаться пылких взглядов.
И танец превратился в этакое