Кайл заглянул в опустевший кубок, помолчал.

А потом тихо продолжил, не глядя на Дэини:

– Разумеется, она стала моей первой любовью. Первой и, пожалуй, единственной. Мне иногда кажется, что я влюбился в неё уже тогда, на лестнице в Каминном зале… Хоть она и приходилась мне кузиной, но степень такого родства на Севере не считалась достаточно близкой. И, если бы детская влюблённость переросла во что-то серьёзное, никто не удивился бы этому. Но я всегда смотрел на неё как паж на королеву, я не задумывался о том, что будет с нами дальше. Я просто боготворил её. Я летал в облаках, оттого что она была рядом. Мы все дни проводили вместе – как говорится, не разлей вода. Я был ребёнком, жил одним днём, радуясь тому, что имею, и, не загадывая, что принесёт завтра. Я и не думал, что Кея однажды станет моей женой, но и о том, что она может достаться кому-то ещё, исчезнув из моей жизни, я тоже не думал. Мы были единым целым, и мне казалось, небо рухнет на землю, если это вдруг изменится.

– А её отец? – тихо вставила Настя.

Слушать про любовь к другой, оказывается, больно. Пусть та любовь и поросла давно быльём.

– Милорд Ратур тоже об этом никогда не говорил и не спрашивал нас… Но, пожалуй, в замке все давно привыкли к мысли, что Келэйя и я – вместе навсегда, и настанет тот день, когда я стану хозяином Эруарда. А Ратур… О, он был необыкновенным! И то, что сотворил, иначе как чудом не назовёшь. Очень быстро озлобленный дикий мальчишка Кайл был вынужден сдаться на милость победителя. Милорд Ратур оказался слишком добр и честен, чтобы его ненавидеть. К тому же он был отцом моей солнечной Келэйи. Так как я мог ненавидеть того, кого она обожала? А кроме того… С ним было интересно. Он столько знал и умел. И нас учил. Мы бегали за ним как хвостики. Не только сражаться он меня научил, Ратур открыл для меня книги, о существовании которых в Солрунге я даже не подозревал. Я по сей день его считаю своим настоящим отцом, хоть чаще называл дядей и милордом.

Кайл наконец посмотрел Насте в глаза, улыбнулся.

– Ещё была Шэрми… Добрая, как Мать Мира. Тёплая, как свежий хлеб. Она отдавала всю себя обитателям Эруарда. Временами я ловил себя на том, что мне хочется назвать её мамой, но каждый раз прикусывал язык и запрещал себе это. Глупец! Я бы так хотел повернуть время вспять, обнять её и сказать: «Спасибо за всё, матушка Шэрми!» Теперь мне думается, что между отцом и Шэрми было что-то. Любили они друг друга, но, разумеется, тайком. Он ведь никогда бы не осмелился нарушить клятву и жениться второй раз. Да и неровня она ему была – дочь кухарки и кузнеца. Отец не смел омрачить светлую память миледи Надлен и прятал свои чувства от всех. Ещё был старик Митэи, который учил меня премудростям Свободного Народа. Полукровка, как и я, он сразу же прикипел ко мне всей душой. И стремился доказать мне, что я не урод. Что мне дано многое, чего не имеют мои сверстники, что свои особенности я могу использовать на благо себе и тем, кто в этом нуждается. Но прошло немало лет, прежде чем я хоть что-то из его советов сумел принять. Ненависть к «детям моря» в сердце моем превосходила даже ненависть к Форсальду и Ольвин. Я не мог забыть освещённое всполохами далёких огней лицо Дэриаля, похожее на маску, высеченную изо льда. Не мог забыть, как он требовал меня оставить там, на берегу. Не мог забыть его проклятий. Не мог простить лэмаярам того, что они отреклись от моей матери и бросили нас на верную смерть. И всё-таки там, в суровых вересковых землях Эруарда, сумели исцелить моё сердце и научить жить снова. И те десять лет, что я прожил в замке моего отца, стали самыми счастливыми годами в моей жизни!