– Тогда надо Шэрми попросить, чтобы самые лучшие платья тебе в дорогу собрала. А ехать когда? Может, ещё новое сшить успеем? Моя дочь самой красивой на этом балу будет! Жаль, не увижу… Ну да ты мне потом всё расскажешь! Кайл, может статься, ты тоже поехать хочешь?

– Вот ещё! Меня туда не звали, – холодно процедил мальчик. – А хоть бы и звали, я бы не поехал!

– Так я и знала, что ты разозлишься, – поджала губы Кея. – Что же мне теперь сидеть тут с тобой до конца дней моих, пока не состарюсь? Тоже мне радость!

– Нет. Зачем же? Кто я такой? Ты – миледи, а я – сын рабыни. А эти, из Солрунга – тебе ровня, – мальчик вскочил со своего места. – Езжай куда хочешь!

Полукровка стремглав взбежал по лестнице.

– И поеду! – звонко крикнула ему вслед Кея, и из золотисто-ореховых глаз брызнули непрошеные слёзы.

***

– Несколько дней растянулись почти на месяц. Мучительно долгий месяц: тоскливые дни и бессонные ночи. Не передать, как я скучал! Словно пёс, брошенный хозяином. И ревновал безумно!

Кайл вздохнул судорожно, и Настя почувствовала, что тоже безумно ревнует к той далёкой незнакомой девчонке с окраин Герсвальда, которую он так незаметно для себя, как бы вскользь, назвал своей первой и единственной любовью.

– Мне чудилось, что меня снова предают. Она уехала туда, в ненавистный Солрунг, и ей там нравилось. Золотая стрекоза не спешила лететь обратно домой. Она прислала несколько писем отцу, в них неизменно просила передать, что скучает по мне и обнимает нежно, но лично мне не отправила даже короткой записки. Я чувствовал даже на таком расстоянии – что-то происходит… Я слышал, будто наяву, как с треском рвётся канва нашей судьбы, как жизни – её и моя– рассыпаются со звоном, словно тонкий сосуд, неосторожно брошенный на пол. Души наши были словно связаны тонкой светлой ниточкой, и когда Кея уехала, она натянулась как струна келлроу. Теперь я ждал со страхом, что она вот-вот оборвётся. Порой мне казалось, и отца гложет мучительная тоска, которую он тщетно пытается скрыть, столь непреодолимая, что он скоро сам сорвётся в путь, дабы привезти дочь обратно в родной дом.

***

А ещё Шэрми подливала масла в огонь.

– Напрасно, напрасно вы её пустили, милорд! В дурное время позволили нашей голубке уехать, ох, в дурное!

– Ну что ты причитаешь? Что за вздор? – ворчал милорд Ратур. – Опять какие-то бабские суеверия.

– Кабы так! Ах, милорд, она ведь уже не дитя, но и взрослой ещё не стала! Нельзя в таком возрасте девочку без присмотра оставлять. Вы своих детей воспитали, как подобает, тут сомнений нет. Да только нет в ней ещё стержня крепкого, душа мягкая, податливая, как глина, и всякий из неё лепить может, как пожелает. Боюсь я за неё. Что она, кроме Эруарда, видела? Она зла не ведает. Думает, все такие, как вы. Ох, соблазнят, погубят дитя чистое, милорд, чует моё сердце!