И не буду думать, что бы выродилось из Меченого. Я просто превращаю плоть в пепел, который поднимается несуществующим ветром и кружит, кружит метелью.

Второе облако достается Крашу.

А вот он менялся иначе.

И я со странной отстраненностью отмечала эти перемены.

Кости не затронуты. Мышцы уплотнились, но это лишь начальная стадия. Есть некоторое типичное для свежеобращенных ссыхание сухожилий, из-за которого поза меняется, появляется характерная запрокинутость головы и эта вот вывернутость передних конечностей.

Горб на позвоночнике. Шея, которая почти утоплена в плечах. А главное, взгляд. Голодный такой взгляд.

Они не сразу себя осознают. Так пишут в учебниках.

Они могут довольно долго просто обретаться на кладбищах, питаясь мертвой плотью, да и живой не побрезгуют, хотя многие отмечали нехарактерную для нежити трусоватость. Кто-то даже робко заявил об остаточном инстинкте самосохранения.

Лич оскалился. И преобразованная тьмой сила его заклубилась.

– Конечно, – мое заклятие сползло с него, напоминая, что твари эти в принципе для магии почти неуязвимы. – Ты можешь натравить его на меня…

Демон слушал. И думал.

Он и вправду не отказался бы посмотреть, как лич меня сожрет. Кровь, кишки… нет, если подумать, все лучше, чем бочка с капустой, но… неэстетично.

– А дальше-то что? – я сплела хлыст тьмы. Если снять личу голову… молодому личу, который не сполна осознает, что с ним произошло.

Да и вообще…

Твари эти были разумны. По-своему.

– Прикажешь ему забрать шкатулку?

Согласие.

– А потом? Куда он с ней денется? Да его первый же патруль положит. Положит, положит, он ведь молодой… он не умеет… ничего почти, разве что зубы скалить.

Интереснее всего, что зубы у тварей менялись так же легко, как и кожа, которая стала бледновата, и ноздревата, и с виду тонка. Пальцем ткни, и провалится. Правда, пальцем тыкать в личей, даже молодых, затея так себе…

Чужая воля навалилась. Холодная. Осклизлая.