Руку я подобрала. Накинула грязную тряпку и подняла. Переложила в шкатулку. Сказала:

– Я помню, что обещала. И сделаю. Но, пожалуйста, веди себя тихо.

Эль вернулся ближе к ночи.

Я ждала. Я сидела у окна, как, мать его, сказочная принцесса. Пялилась во тьму, считала капли дождя и ждала. Иногда вскакивала, не способная больше находиться в неподвижности, но тут же понимала, что понятия не имею, где его искать.

И садилась на лавку. Я пила чай.

И не могла согреться. Я попыталась сгрызть сухарь, но меня вывернуло, хотя, может, не от сухаря, а от нервов, которые, оказывается, и у меня есть. Поэтому, когда раздался протяжный скрип двери, я одновременно и всхлипнула, и швырнула во тьму сухарь.

Попала в лоб.

– Прости, – сказал Эль как-то так, что я его простила и тотчас расплакалась.

Нет, не от обиды или страха, хотя, конечно, демон, лич и крысиные полчища, обжившие твой подвал, – та еще причина для страха. Я же разревелась от облегчения. И счастья.

Он жив. Я жива.

– А… а давай уедем? – предложила я, уткнувшись в мокрое, пахнущее городом и дымом плечо.

– Куда?

– Куда-нибудь… хоть в Пресветлый лес.

– Нельзя, – Эль баюкал меня и гладил по голове, и – проклятье! – я чувствовала себя почти счастливой. Я ведь не ребенок… или ребенок?

Или все взрослые все-таки остаются немного детьми, которые хотят, чтобы их жалели и гладили, можно даже без повода.

Но у меня повод был.

– Почему?

– Потому что теперь не остается сомнений, что кто-то из наших связан с твоим отцом. Я разговаривал с некоторыми старыми друзьями, – он был сильным, мой муж, пусть и тощим слегка. Главное, что меня на руках держал легко, и от этой легкости хотелось петь. – То, что происходило в последние годы, весьма им не нравится.

– А что происходило?