Эль вздохнул:

– Я не знаю, что из того правда. Есть ли правда вообще или… – От него все-таки пахло лесом и медом, и еще дымом. – На наших территориях давно установлены ограничения. Оказывается. А я не знал. Мне было неинтересно. Но чтобы родить ребенка, нужно получить разрешение.

И я вот не знала.

Мне тоже было мало интересно, как живется людям на эльфийских землях.

– Эксперимент своего рода, но там его поставить можно…

А здесь люди не слишком обрадуются, если кому-то вздумается диктовать им свои условия.

– Здесь у нас нет власти. Пока нет… это мнение, что если люди докажут собственную неспособность управлять своим же государством, если станут причиной большой войны…

Это, во-первых, здорово сократит их численность, что лишь порадует отдельно взятых ушастиков. А во-вторых, даст веский повод взять неразумное человечество под опеку со всеми вытекающими.

Как-то лич в подвале и проблемой перестал казаться. А что? Сидит себе тихо, крыс дрессирует, капустку жрет. Не сосед – мечта. В отличие от некоторых.

– Многого мне не расскажут, поскольку…

– Ты взял в жены человека.

– Именно. Мне намекали, что все еще можно исправить.

Интересно, каким таким чудесным образом? Не тем ли самым, в результате которого у нас лич завелся?

– Сегодня я говорил с бабушкой.

А волосы у него мягкие. И легкие. Тонкие, что нити. Шелковые.

Я перебираю пряди, а он сидит, глаза закрыв, и говорит. Устало так. И я чувствую его усталость, как собственную.

– Она уехала из леса, потому что ей не нравится происходящее. Она против вмешательства. Такого вмешательства.

– А что-нибудь… как-нибудь… – я замолчала.

– После смерти Никароэля партия умеренных, по сути, распалась. Тем паче что его убили как раз таки люди, разбойники. Глупая смерть, если подумать.

Если подумать, умной смерти не бывает. Это я точно знаю.