Крысы шевельнулись. Они двигались, копируя движения друг друга, и головы повернули. И оскалились.

– Это мой муж, – сказала я громко.

Демону.

С крысами разговаривать бесполезно, а вот демон, пакость этакая, наверняка меня слышит.

– И его трогать нельзя. Если тронешь, то я… я сама тебя папочке отнесу. А там уж мучайся.

Так себе угроза, но демон поверил.

И крысы улеглись. Относительно.

– Знаешь, – Эль как-то поежился. – Я его слышу и… ему больно?

Больно.

Он ведь тоже живой. В некотором роде. И демон. А что злой… так демон, да и мне отрезанная рука, если подумать, доброты не прибавила бы.

– Мы заключим сделку, – Эль спустился.

И остановился перед толстым крысюком, шерсть которого была благородно седа, а на морде застыло выражение легкой брезгливости.

– И откроем врата, – это признание далось мужу не без труда. – Ты заберешь то, что принадлежит тебе, и покинешь мир.

Гнев. И обида.

Жалоба? Крысюк запищал тонко, нервно, шерсть его поднялась дыбом.

– Те, кто сделал это с тобой, – я присела на корточки. Странно разговаривать с крысой, но, с другой стороны, не менее странно кормить лича капустой. – Давно уже мертвы. А мстить нынешним, которые толком не понимают, что творят, глупо.

Нет, я не называю демона глупцом.

Кто я такая?

Я просто…

– Ты уйдешь, – с нажимом повторил Эль. – И никаких разрушений.